Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

Я принялся ковыряться в памяти. В своей, естественно. Были ли в Москве до войны какие-то особые школы?

И вот что мне вспомнилось. Если не ошибаюсь, до тридцать восьмого года в Москве работала немецкая школа имени Карла Либкнехта. Для детей немецких коммунистов, эмигрантов, но брали туда и наших. Учили там всему по-немецки, с первого класса и до последнего. Маркус Вольф там учился, будущий главный разведчик ГДР, «человек без лица». А в тридцать седьмом школу накрыли. Учителей и некоторых старшеклассников объявили гитлерюгендом, многие… как бы это сказать… Не вернулись. В тридцать восьмом закрыли саму школу.

Анна Карловна… Кто такая? Учительница? Очень может быть. Вот мать про неё и пишет, что, скорее всего, не вернётся. И вот почему мать с отцом просили Лёшку держать язык за зубами. В самом прямом смысле. Немецкий, выученный в школе, где учителей пересажали как немецких шпионов, — не та вещь, которой хвастаются в анкете. Мог ли по этой причине Чайка везде писать, что язык у него со словарём? Мог. И даже обязан, если хотел спокойной жизни. Доучивался он по-любому в обычной школе.

Не успел я додумать мысль до конца, как меня снова тряхнуло. В ушах загудело, в башке что-то взорвалось. Изба пропала. Я вдруг понял, что сижу в классе с высокими окнами. Нет, не так. Не понял — увидел. И окна, и класс. На доске мелом были выведены готические буквы. У доски стояла женщина в сером платье, с седым пучком на затылке.

— Alexej, noch einmal. Langsam und deutlich (Алексей, ещё раз. Медленно и чётко), — произнесла она, постукивая указкой по доске.

Смотрела дамочка прямо на меня, глаза в глаза.

От неожиданности моргнул. В ту же секунду всё пропало: и класс, и женщина.

Твою мать…

Я опустил взгляд на руку, в которой было зажато письмо. Она, эта рука, легонько тряслась.

Да ладно! То есть Чайка реально знал язык? Насчёт школы Карла Либкнехта — это, конечно, мои догадки, но что-то мне подсказывает, они верные. Иначе на кой чёрт матери писать завуалированное предупреждение-напоминание? И на кой чёрт студенту скрывать свои знания?

Вот чёрт. Почему не прочёл письмо раньше, дурака кусок?

Сложил листок обратно в треугольник, сунул в нагрудный карман.

Минут пять сидел, пялился на огонёк и думал. Активно.

Выходит, расклад поменялся. Чайка мог реально знать язык. Это автоматом избавляет меня от необходимости запинаться, мычать и строить из себя дурачка.

С другой стороны, чего уж скрывать, школа, где учителей пересажали как гитлерюгенд, — палка о двух концах. Такую информацию надо рассказывать только определённым людям и в определённом контексте. Например, ротному и комбату.

Почему именно им? Ни один, ни второй не начнут компостировать мне мозг нелепыми обвинениями. Для них будет важнее другое: в батальоне есть человек, который отлично знает язык Гёте и Шиллера. Это ли не подарок? И потом, если приду и расскажу сам, это вроде как вызывает доверие. Объясню, почему молчал прежде, почему запинался во время допроса. И почему признался теперь. Подумал и понял: страх — дело плохое. Для советского бойца неправильное. Вот он я, готов использовать все свои способности на благо победы.

Немецкий сейчас в армии на вес золота, это ротный сегодня дал понять ясно. Человек с хорошим немецким долго в окопе не просидит. Его заберут. Сначала в бригаду, потом, если покажет себя, выше.

До сих пор мой план был простой и медленный. Дойти с армией до Берлина к сорок пятому, по дороге убрать тех, до кого дотянусь, и оставить отчёт в склепе. Три года окопов, атак и котлов. В общем-то, неплохой план, есть только крохотное «но»: за эти три года меня могут убить.

А ведь имеется и другая дорога. Через разведку. Летом сорок второго Николая Кузнецова забросят в немецкий тыл, под Ровно. Он будет расхаживать там в форме обер-лейтенанта Пауля Зиберта и убирать немецких начальников одного за другим. По заданию из Москвы, с документами, с оружием, с людьми за спиной. Кузнецов, кстати, немецкому тоже не в Берлине учился.

Только рядовых из окопа в немецкий тыл не забрасывают. Нужен человек, который меня заметит, поручится и доложит наверх. Причём не в разведотдел бригады, а немного по другой линии. И такой человек в батальоне есть.

Хорёк.

Я усмехнулся, покачал головой. Вот так вот. Жизнь — удивительно капризная сука. Ещё сегодня днём особист был для меня помехой, а сейчас, выходит, он мне нужен.

Надо сделать первый шаг. Сейчас. Разведчики просили человека со знанием языка. Комбат отказал, потому что студент «с фрицем мучился». Значит, комбат должен узнать, что студент не мучился, а прикидывался. Вернётся разведка с толком, с моей помощью, — это и будет заявка.

Ну и, кроме того, есть ещё один немаловажный факт. Я бы хотел своими глазами посмотреть, что там затевают немцы. Комбат уверен: гады планы не поменяют. А вот я не был бы столь категоричен. Фрицы в курсе, что у нас их офицер, значит, понимают: пусть не всё, но что-то мы узнали, как минимум время и место атаки. Так вот, будь я на их месте… тьфу-тьфу, не дай бог… либо поменял бы время, либо ударил бы там, где не ждут.

Не сомневаюсь, батальонные разведчики молодцы, но мне будет спокойнее, если проверю сам.

Я поднялся, натянул шинель. Кузьмич у стены приоткрыл один глаз, посмотрел на меня, ничего не сказал и снова закрыл. Ну и хорошо.

Вышел на улицу.

Лихого нашёл у сарая Гришина. Ротный стоял за углом и смотрел в сторону леса. Чуть поодаль переминался с ноги на ногу часовой.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться.

Лихой обернулся. Посмотрел на меня, затем кивнул головой в сторону. Мол, отойдём.

Мы переместились вдоль стены к дальнему углу.

— Ну? — Ротный хмуро смотрел на меня и явно ничего хорошего от появления Чайки не ждал.

— Я на допросе неправду сказал, товарищ лейтенант. Про немецкий.

Ротный нахмурился ещё больше, но пока молчал. Слушал.

— Знаю я его. Хорошо знаю. В немецкой школе учился, имени Карла Либкнехта. С первого класса, пока её в тридцать восьмом не закрыли.

— Таааак, — протянул Лихой.

Интонация у него стала крайне сомневающаяся. Будто он не понимал, как реагировать: радоваться или за