Сыч. Найти и уничтожить - Павел Барчук

— Сколько их? — спросил Гордеев. — Пехоты сколько? Чем вооружены?

Я перевёл. Хаас пожал плечами.

— Ein Bataillon. Dreihundert Mann, vielleicht etwas mehr. Maschinengewehre, Granatwerfer. Und unsere Batterie. (Батальон. Человек триста, может, чуть больше. Пулемёты, миномёты. И наша батарея.)

— Когда? — продолжал наседать комбат, и я, соответственно, вместе с ним.

— Feuerschlag um sechs. Um sechs Uhr zwanzig geht die Infanterie los. (Огневой налёт в шесть. В шесть двадцать пехота пойдёт.)

В шесть — это по немецкому времени. Фрицы и здесь, на Ловати, живут по берлинским часам. По-нашему, значит, в семь. Как раз начнёт сереть.

Батальон. Человек триста. Звучит не так уж страшно, у нас ведь тоже батальон. Проблема в том, что в нашем на бумаге одно количество людей, а в реальности совсем другое. В роте Лихого восемнадцать штыков осталось из ста двенадцати. Соседям, судя по всему, досталось чуть меньше, но всё же на полный состав тоже рассчитывать не приходится.

И тут ещё одна проблема. Фриц рассказывает, что знает. А знает он свою батарею, свои цели. Количество назвал нам приблизительно, их план наступления тоже. Очень размыто выглядит этот рассказ. Что двинется левее и правее, фрицу на самом деле никто не докладывал. Тут хоть убей гада, он большего не скажет.

А вот моя память очень чётенько говорит, что немцы уже месяц ломятся к своим в Холм, и Дуброва у них прямо на дороге. Так что они постараются эту атаку организовать по уму. А по уму — это значит убрать на хрен с дороги всё, что мешает. То есть наш батальон.

Гордеев слушал и мрачнел. Он тоже всё прекрасно понимал. Потом развернул немецкую карту. Дуброву на ней я узнал сразу. Ложбина. Мысок. Стрелки. Красным карандашом — наши окопы, крестики на месте изб, отдельный кружок у гаубиц.

— Твою мать… — тихо сказал комбат, ни к кому не обращаясь, затем повернулся к ротному. — Лихой, дуй к своим. Окоп с краю до ночи довести до ума. И скажи адъютанту, пусть остальных ротных ко мне соберёт. Через полчаса. А я к связистам пока. Нужно сообщить в бригаду. Если наша артиллерия с утра пройдётся по опушке, пока фрицы в лесу кучкуются, — ещё повоюем. Если нет — нам их тут не удержать.

Ротный сунул недокрученную самокрутку за ухо и вышел. Гордеев ещё раз глянул на карту, свернул её, спрятал за пазуху и двинул следом. У двери обернулся:

— Пряхин, заканчивайте тут. Потом немца — под охрану. Бригада его к себе затребует, отправим.

Дверь хлопнула. В избе остались мы трое. Немец, Хорёк и я.

Хорёк какое-то время молчал. Смотрел в окно, на улицу, где бегали бойцы. Потом повернулся ко мне.

— Спроси у него, Чайка, — сказал особист, не повышая голоса, — знает ли он обер-лейтенанта Бреннера.

Внутри у меня что-то неприятно ёкнуло. Будто ногой в темноте не нашёл ступеньку.

Перевёл. Медленно, по-школьному.

Хаас оживился. Даже выпрямился на лавке. Видно, имя было ему хорошо знакомо и вызывало какие-то сильные эмоции.

— Brenner? Natürlich. Er war unser Beobachter, vor mir. Vorgestern Nacht hat er uns am Telefon gemeldet, die Russen seien höchstens fünfzehn Mann, alle verwundet, bei den Haubitzen verkrochen. Feuer einstellen bis zum Morgen, hat er gesagt. Und am Morgen… — Лейтенант дёрнул щекой. — Es stellte sich heraus, dass es gar nicht fünfzehn waren, sondern mehr. Und alle waren auf unseren Angriff vorbereitet. Unser Hauptmann sagt, das war nicht Brenner. Oder die Russen hatten ihm eine Pistole an den Kopf gehalten. Brenner hätte so etwas nie gemeldet. Wo ist er? Lebt er?

(Бреннер? Конечно. Он был нашим наблюдателем, до меня. Позавчера ночью доложил нам по телефону, что русских не больше пятнадцати, все ранены, забились к гаубицам. Сказал прекратить огонь до утра. А утром… Оказалось, что вовсе не пятнадцать человек, а больше, и все они готовы к атаке. Наш гауптман говорит, это был не Бреннер. Или русские держали пистолет у его головы. Бреннер никогда бы такого не доложил. Где он? Он жив?)

— Говорит, Бреннер был их наблюдатель, — медленно перевёл я. — До него. Хороший офицер. Спрашивает, жив ли он.

Хорёк не шелохнулся. Только чуть склонил голову набок, как собака, услышавшая в траве шорох.

— Коротко у тебя выходит, Чайка, — сказал Пряхин тихо. — Он полминуты говорил. Я там слово «телефон» слышал. И «руссен». — Особист встал, подошёл к столу, опёрся на него обеими руками, прямо напротив меня. — Переводи. Слово в слово.

Секунды две я молчал. Больше нельзя: на третьей это уже будет выглядеть как раздумье. А раздумывать в сложившейся ситуации студенту вроде как ни к чему.

Соврать ещё раз? Хорёк уловил суть про «телефон» и «руссен». Немецкий у особиста, может, слабенький, но знакомые слова и цифры он разберёт. А главное, рано или поздно этого лейтенанта заберут в бригаду. Там переводчик, протокол, всё по форме. Протокол Хорёк прочтёт, к гадалке не ходи. И сравнит. Тогда объяснять придётся уже не короткий перевод, а кое-что посерьёзнее.

Значит, надо говорить правду. Почти всю. Тем более что сама по себе она на меня не указывает. Кто-то звонил на батарею от имени Бреннера. Кто — немец не знает.

— Так он же тараторит, товарищ младший лейтенант, — пробормотал я и виновато поскрёб затылок. — Половину не разобрал. Сейчас переспрошу.

Повернулся к немцу.

— Битте… лангзам. Нох айнмаль. Бреннер. Телефон.

Хаас вздохнул, как учитель над безнадёжным учеником, и повторил. Медленно, по кусочку, чуть ли не по слогам. Я переводил за ним с теми же запинками, как последние полчаса:

— Говорит… позавчера ночью Бреннер звонил. По телефону. Сказал, русских пятнадцать. Не больше. Все раненые. Сидят у пушек. Сказал, не стрелять до утра. А утром оказалось… что нас больше. И что мы их ждали. Их капитан говорит, это был не Бреннер. Или Бреннеру… пистолет к голове приставили.

Немец помолчал, а потом вдруг сам, без всяких вопросов, выдал:

— Die Leitung hat gerauscht, die Stimme konnte man kaum erkennen. Aber das Deutsch war sauber. Ohne jeden Akzent. Wie bei einem von uns. Deshalb hat der Hauptmann ja zuerst geglaubt.

— Говорит… связь плохая была. Шумело, — перевёл я. — Голос не узнать. Но говорил чисто. Без акцента. Как немец. Потому их капитан сначала и поверил.

Хорёк снова отошёл к окну. Постоял, глядя на улицу.

Я прекрасно понимал,