Леонид. Народная, священная. Том 1 - Виктор Коллингвуд

Проводив его взглядом, капитан определил, где немец должен выйти из падения, и, энергично переложив рули, рванул туда.

Несколько минут все напряженно вглядывались в темно-зеленую равнину леса. Затем штурман закричал:

— Вон! Вон он!

Действительно, немец, оставляя сизый дымок, шел теперь у самой земли.

— Веди его непрерывно, срезаю угол!

Пока напарник отрывисто выкрикивал меняющиеся углы виража цели, капитан слегка опустил нос, разменивая драгоценную высоту на скорость, и стремительно ликвидировал образовавшийся разрыв. Подбитый немец отчаянно маневрировал: его удлинённые крылья то вставали в воздухе вертикальной преградой, то сплющивались в узкую острую черту, а копоть выхлопа то густела смоляным канатом, то почти растворялась в пронзительном солнечном свете.

Сближение тянулось мучительно, пока немецкий самолёт вновь не вполз в перекрестье обычного, переднего прицела. Наконец, капитан вновь поймал ускользающий силуэт, который теперь нёсся наперерез первоначальному курсу, срывая прицеливание. Поймав, наконец, цель, Лазарев хлестнул короткой очередью, тут же отпустив гашетку, едва разведывательная машина попыталась скользнуть вбок.

— Вправо пошёл! — сорвался Юдин на крик. — К границе, гад, тянет!

Капитан до упора выбрал педаль, ощущая, как под кожаным шлемофоном градом струится едкий пот. Стоило ему на мгновение отлепить взмокший подбородок от давящего ремня, как в наушниках вновь щёлкнуло:

— Встал на прямую! Лови его!

Улучив момент, когда «Юнкерс» завершил эволюцию, Лазарев жёстко впечатал тёмный силуэт в перекрестье визира и утопил гашетку до упора. Сквозь яростную вибрацию кабины и пляшущие марки прицела первые разрывы казались незаметными, но в ту секунду, когда капитан уже готов был прекратить огонь, у корневой нервюры немецкого крыла полыхнул ослепительный бело-багровый факел, мгновенно сменившийся густым смоляным клубком.

Освободив спуск, капитан заворожённо наблюдал, как фоторазведчик судорожно клюнул носом, попытался опереться на повреждённую плоскость, но тут же сорвался через крыло, обнажив выкрашенное в светлый цвет брюхо. Вращаясь вокруг продольной оси и стремительно набирая угловую скорость, немецкий самолёт устремился к земле, волоча за собой расширяющуюся спираль чёрной мазутной гари, сквозь которую металось срывающееся оранжевое пламя.

Провалив плотную толщу облачной дымки далеко внизу, немец в последний раз блеснул дюралевой гранью и окончательно растворился в хмурых карельских лесах.

— Эх и трудно его завалить! С пушек били, едва сбили! — вытирая пот, пробурчал капитан.

— Дизель! — многозначительно произнес в шлемофон штурман. — На высоте вообще не зажжешь. Хорошо, заставили его снизиться.

* * *

Вечером падение Юнкерса на нашей территории подтвердили посты ВНОС. Экипаж Лазарева получил первую подтвержденную победу и представление на государственные награды.

Это была первая, но далеко не последняя потеря Ю-86Р группы Ровеля на советско-германском фронте. А авиаудары по Финляндии пока отложили.

После возвращения из Минска я почти перестал различать, где кончается одно совещание и начинается другое. Из кабинета выходили одни люди, входили другие, а Шапошников оставался на месте, только менял лежавшие перед ним бумаги. На заседаниях ГКО решали, что страна должна дать армии; в Ставке выяснялось, насколько скоро войска смогут этим воспользоваться. Я едва успевал переключаться.

До Минска немцы ещё не дошли. Наши били их, задерживали на переправах, заставляли разворачиваться в боевые порядки там, где противник рассчитывал пройти походной колонной. Но передовые вражеские части продолжали двигаться на восток. В Прибалтике кипели бои за Шауляй и Каунас: оба города превращались в крепости, за которые неприятелю предстояло дорого заплатить. Румыны всё ещё топтались на Пруте. На общей карте обстановка выглядела куда лучше того, что я помнил о первых днях той, прежней войны. Однако Сталин смотрел прежде всего на оставленную территорию.

По Финляндии прежнее решение оставили в силе. Начинать первыми мы не собирались; прикрытие Ленинграда и Мурманска усиливали независимо от того, что ответят финны. А вот венгры уже определились и объявили нам войну. Держать против них сплошную линию в предгорьях Карпат и втянутых к границе выступах, растягивая силы, было бы глупостью. Оттуда следовало планомерно отходить, опираясь на заслоны на перевалах и выводя основные части из-под флангового удара.

Этот вопрос прошли быстро. Но на румынском направлении пришлось задержаться.

— Предлагаю перенести основной вес тяжёлой ночной авиации на Плоешти. Прежде всего полки на ТБ-3, затем ТБ-7 и часть ДБ-240. Раз румыны ввязались в драку, надо всерьёз взяться за их нефть.

Голованов, сидевший напротив, оторвался от своих пометок, но Сталин не дал ему ответить:

— У дальней авиации есть задачи в Германии. Бэрлин. Восточная Пруссия. С Эзеля и прибалтийских аэродромов мы можем наносить удары по немецкой территории.

— Можем, товарищ Сталин. Но сейчас самолётов на всё не хватит.

— Поэтому вы предлагаэте оставить Германию в покое?

Сталин говорил спокойно и негромко, но последнее слово все равно неприятно резануло слух. Голованов побледнел. Все ждали моего ответа.

— Немецкие танки заправляют в том числе румынским горючим. Бить по промыслам — такая же работа против Германии. Причём вести её мы способны постоянно. Перебросить ТБ-3 в Крым и начать ночные налёты на нефтяной район.

— А в Бэрлине пусть спят спокойно. Пока их авиация бомбит Минск.

— Мне тоже хочется их там разбудить. Однако прошу всех подумать, где наши бомбардировщики принесут больше пользы фронту. Выделенными силами мы Берлин не сожжём. Один — два налета погоды не сделают. А вот если станем методично разрушать нефтеперегонные заводы и хранилища, немцам придётся нелегко. Один налет может вынести миллионы тонн топлива!

— Товарищ Брэжнев. Вы уверены, что от этого Гудериан остановится? — Сталин чуть прищурился, выделив голосом фамилию немецкого генерала.

— Конечно нет, от от одного налёта его танки не заглохнут. У немцев есть трофейные запасы и синтетический бензин. Именно поэтому выбивать Плоешти надо сейчас, пока танковые группы жгут наличное горючее на маршах и прорывах, а румынские нефтепромыслы находятся в радиусе доступности нашей авиации. Если вести работу системно, то уже через месяц каждый недополученный эшелон из Румынии встанет им поперёк горла!

Вождь поднялся, подошёл к карте. Несколько секунд рассматривал её, затем обернулся к командующему дальней авиацией:

— Александр Евгеньевич, ваши лётчики могут бомбить Германию?

— Могут, товарищ Сталин. Подготовку ведём.

— Слышите, товарищ Брэжнев? Лётчики могут. А вы почему-то не хотите.

— Я хочу получить от них больше, чем один налёт на столицу.

Прозвучало это резче, чем следовало.

— Удар по Берлину будет иметь огромное значение, — попробовал я смягчить свою позицию. — И для наших людей, и для немцев. Но гонять машины туда только ради того, чтобы снова доложить: «долетели», —