Авантюрист - Юрий Александрович Уленгов

Кажется, в камере я провёл несколько дней.

Впрочем, утверждать что-либо с уверенностью было затруднительно. Ни часов, ни солнечного света у меня не имелось, а считать время по каплям, падавшим где-то за стеной, я бросил почти сразу. Засыпал, просыпался, некоторое время лежал, пытаясь понять, долго ли спал, потом снова проваливался в забытьё. Иногда мне казалось, что наступило утро. Иногда — что вечер. На чём основывались эти предположения, я и сам затруднялся сказать.

Холодно было постоянно.

Я перепробовал все положения, которые позволяла узкая лавка. Лежал на спине, поворачивался на бок, подтягивал колени к груди, садился и прятал руки под мышки. Помогало ненадолго. Камень вытягивал тепло даже сквозь одежду, а если я начинал двигаться, чтобы хоть немного согреться, то очень скоро упирался головой в потолок.

Поначалу я каждый раз ругался. Потом привык ходить согнувшись и ругался уже просто так.

От этого тоже становилось немного легче.

Голова всё ещё болела. Шишка на виске отзывалась на любое неосторожное прикосновение, а макушку я за время пребывания здесь успел приложить о свод столько раз, что уже не знал, какой из ударов беспокоил меня больше.

Новый фрак высох, сделался жёстким и неприятно тянул под мышкой, где порвалась ткань. Снять его я не решался. В рубашке здесь можно было окоченеть, а укрываться фраком оказалось хуже, чем сидеть в нём.

В общем, превосходно устроился. Даже на сырой земле у костра во время похода в Старую Руссу было комфортнее. Не говоря уже о лавке в избе у Ерофеича.

Время от времени за дверью появлялся свет.

Я замечал его сразу, даже когда лежал лицом к стене. Тонкая полоска под дверью делала видимым край лавки и мокрую солому на полу. Затем раздавались уже знакомые тяжёлые шаги, скрежетало железо и открывалось окошко.

В первый раз я подскочил так поспешно, что опять задел головой свод.

Тюремщик сунул в отверстие кружку. Я принял её обеими руками и едва не расплескал воду — пальцы плохо слушались. Только когда выпил половину, сообразил, насколько сильно хотел пить.

Следом появился хлеб.

Кусок был тяжёлым, влажным и пах так, что я невольно отодвинул его от лица. В свете факела на корке виднелись пятна плесени. Я повертел хлеб, надеясь найти хотя бы одну сторону, с которой его можно было начать есть, и посмотрел в окошко.

Тюремщик ждал кружку.

— Это у вас здесь считается пищей?

Он ничего не ответил, только пошевелил выставленными пальцами. Я допил воду и вернул посуду. Окошко захлопнулось, прежде чем я успел спросить хоть что-нибудь ещё.

Хлеб я положил на край лавки.

Есть такое не хотелось. Даже при моём нынешнем положении следовало сохранять некоторое уважение к собственному желудку. Если они собираются держать меня здесь долго, пусть принесут что-нибудь съедобное. Я всё-таки не свинья, чтобы жрать отбросы.

С этой вполне разумной мыслью я и остался в темноте.

Во второй раз всё повторилось.

Шаги, свет, кружка. На этот раз я не стал пить торопливо. Вода отдавала чем-то затхлым, однако выбирать не приходилось. Я сделал несколько больших глотков, оставил немного на дне и уже собирался потребовать объяснений, когда в окошко просунули очередной кусок хлеба.

Я подержал его в руке, разломил и поднёс к свету. Внутри хлеб выглядел несколько лучше, чем снаружи, но есть его я всё равно не стал. Положил рядом с первым куском, допил воду и попытался задержать тюремщика вопросом.

Бесполезно. Кружку он забрал, а окошко закрыл с такой поспешностью, словно именно я мешал ему исполнить важные обязанности.

После этого я некоторое время объяснял закрытой двери, что думаю о местных порядках.

Дверь выслушала меня без возражений.

В третий раз я уже не кочевряжился.

Едва хлеб оказался у меня в руках, я вцепился в него зубами. Корка плохо поддавалась, мякиш лип к нёбу, но это нисколько меня не остановило. Я ел, почти не пережёвывая, запивал водой и сразу откусывал снова. В какой-то момент почувствовал знакомый плесневелый привкус и только тогда вспомнил, почему прежде не притронулся к здешнему угощению.

Вот ведь занятно. Оказывается, вкус хлеба зависит не только от пекаря. Если качественно оголодать, даже затхлый кусок покажется вкуснее французской булки.

Я доел кусок, собрал с ладони крошки и отправил их следом. Потом провёл пальцами по передней части фрака, проверяя, не упало ли что-нибудь туда.

Тюремщик всё ещё стоял с другой стороны двери, но мне было не до него. Я допил воду, отдал кружку и вернулся к лавке, где на ощупь нашёл два отвергнутых прежде куска.

К тому времени мое мнение о качестве еды изрядно изменилось.

Я съел и их. До последней крошки. Причём с таким удовольствием, что, окажись рядом тётушка, ей оставалось бы только развести руками: столько хлопот, столько стараний, Дуняшин омлет, хороший кофе — а племянник, оказывается, вполне счастлив, когда ему дают заплесневелый хлеб.

Счастлив я, разумеется, не был. Но желудок, наконец, перестало сводить так, что хотелось согнуться ещё сильнее, хотя ниже было уже некуда.

После этого я попытаться определить, сколько времени прошло с того момента, как я впервые очнулся.

Можно было считать кормления. Только сколько раз в день меня кормили? Один? Два? Или хлеб приносили тогда, когда тюремщику становилось нечем заняться? Свет появлялся редко, но в здешней темноте и час казался долгим. Иногда я успевал поспать между двумя посещениями несколько раз. Иногда не спал вовсе.

Всё это ничего не значило.

Время от времени до меня доносились крики.

Кричали так же дико и яростно, как и в первый раз. Кто кричал? Отчего? Возможно, человеку просто стало плохо. Возможно, здесь неподалёку держали буйного, который орал безо всякой причины…

Неплохое объяснение. Особенно если очень хочется в него поверить.

На меня напала апатия.

Колотить в двери я больше не пытался. Поначалу мне казалось, что если достаточно долго требовать внимания, кто-нибудь, наконец, придёт и разберётся. Теперь я опасался, что придут именно затем, чтобы разобраться. И начнут с того, что я слишком шумлю.

Нет уж. Посижу тихо.

Кричал, похоже, всё время один и тот же человек. Хотя уверенности и в этом не было. Голоса искажались в каменных коридорах, а я слышал их через закрытую дверь. Иногда до меня долетал только короткий вскрик,