Чтец Горизонтов - Велесогор Волх
Лиза, Макс и Артём за эти семь дней переродились. Городская шелуха окончательно осыпалась. Они уже не боялись смотреть в пропасть, не вскрикивали от внезапного камнепада. Их лица загорели, загрубели от ветра. Они научились молча переносить трудности, есть холодную пищу, спать на камнях, чутко слышать друг друга. Страх сменился суровой решимостью.
Их взоры всё чаще притягивало к северу.
Эльбрус. Гора Перунова. Светоч. Он рос с каждым днём, занимая всё небо. Из далёкой двуглавой игрушки он превратился в исполинский, величественный и грозный массив. Снежная шапка его сверкала днём и светилась таинственным голубоватым светом ночью. До него оставалось три, максимум четыре дня пути. Цель была близка.
Но именно тогда, на восьмой день пути, когда отряд поднимался на самый высокий и трудный перевал, началось нечто… странное.
Сначала никто не заметил. Горный путь – он и есть петляющий. Ущелья, осыпи, спуски в седловины и подъёмы на гребни – всё казалось логичным продолжением пляски со скалами. Но тревогу заронил Кнут.
На четвёртый день после перевала он вдруг замер у входа в узкое ущелье, встряхнул головой, будто отгоняя муху, и провёл ладонью по мшистому камню.
– Здесь я уже был, – тихо сказал он, не оборачиваясь. – Этот камень… на нём выщерблена морда лютоволка. Моим ножом. Три дня назад.
На него посмотрели с недоумением. Ацамаз нахмурился.
– Горные тропы похожи, следопыт. Камни тоже.
– И выщерблины тоже? – Кнут ткнул пальцем в едва заметный скол, действительно напоминавший оскал. – И этот сук, сломанный на высоте седла? И этот след? – Он указал на едва различимый отпечаток подковы своего же коня в грязи у ручья.
Молчание повисло тяжёлым туманом. Ацамаз резко свистнул, призывая к остановке. Осмотрели местность. И будто пелена спала с глаз.
Знаки пошли гуще.
Наутро солнце, всегда встававшее слева, по ту сторону Эльбруса, вдруг выкатилось справа, из-за совсем иного пика, холодное и блёклое, как поддельная монета. Все замерли, глядя на него. Ацамаз щёлкнул языком, смерив высоту тени кинжалом. Его смуглое лицо посерело.
– Этого не может быть, – пробормотал он. – Мы идём на север. Солнце – восток.
– А может, мы уже не на север идём? – тихо спросил Артём, лихорадочно листая в уме страницы учебника географии.
В тот же день Аслан, посланный вперёд на разведку, пропал на пол дня. Его свист раздался… сзади. Они обернулись и увидели его спускающимся по скале выше по тропе, той, что они только что прошли. Его обычно весёлое лицо было бледно, глаза вытаращены.
– Я шёл вперёд! Клянусь дымом очага! Вперёд! – задыхался он, схватившись за грудь. – А потом, я видел ваши спины вдали, догонял… а вышел вам навстречу.
Хаос начал пожирать разум.
Тропы множились. Там, где час назад был единственный проход меж двух скал, теперь зияли три. И на каждом – свежий конский помёт их же табуна. Они ходили кругами, раз за разом, не понимая, что происходит и как выбраться из этой петли времени.
Звуки издевались. Из тумана, плывущего внизу, доносился смех Ярилы – но сам Ярило сидел мрачнее тучи, точа кинжал. Слышался плач Лизы – но Лиза, сжав кулаки, молча проверяла мази, её глаза были сухи и яростны. Шёпот звал по имени: «Макс… Артём…» – голосом, столь знакомым, что мороз драл по коже, но не принадлежащим никому из них.
Время спуталось в клубок. Они шли, не зная – день сейчас или вечер. Тени растягивались до невозможного, а потом съёживались в миг. По подсчётам Артёма и Садко, с момента «начала странности» прошло десять дней. По выщербленным зарубкам Кнута на камнях – двадцать. Ацамаз лишь мрачно считал убыль еды.
Еда закончилась на пятнадцатый (или двадцать пятый?) день. Последние сухари, вяленая баранина, даже крупа – всё съели. Голод, острый и безжалостный, вцепился когтями в животы. Охота не удавалась – горные козлы, туры, даже птицы будто растворились в каменном мареве. Только волки иногда мелькали вдали, но не как преследователи, а как безмолвные зрители этой бесконечной пьесы.
Спасла лишь скатерть-самобранка, дар Любомилы. Лиза достала её из походной сумки, к удивлению многих. Каждое утро Лиза со слезами надежды и благодарности расстилала её на холодном камне, и являлась простая, но спасительная снедь: чёрный хлеб, варёные яйца, куски отварной курятины, чаша с мёдом. Еды хватало ровно на то, чтобы не умереть, но не на то, чтобы насытиться. Силы таяли, как снег на солнцепёке. В глазах воинов, некогда горевших огнём, теперь тлели лишь усталые угольки.
Нервы сдали. Началось с мелочей. Бер в сердцах швырнул пустой бурдюк в скалу. Ярило и Аслан, обычно братья по удали, чуть не сцепились из-за места у костра – костра, который теперь давал больше дыма, чем тепла. Темур сидел, уставившись в одну точку, и безостановочно точил уже и без того острый как бритва кинжал. Даже непробиваемый Кремень начал метать тяжёлые взгляды на горы, будто пытаясь сдвинуть их силой мысли.
Громобой ревел, что это чары горных духов, и требовал бросить жребий – кого оставить в дар, чтобы вырваться. Садко уговаривал, но в его голосе уже слышалась трещина бессилия. Лиза не отходила от скатерти, словно боялась, что и она исчезнет. Макс и Артём молчали, но их лица стали острыми, голодными, почти незнакомыми.
И вот, в одно утро, которое ничем не отличалось от бесконечной череды других утр, они увидели Его.
Они снова шли по, казалось бы, новому гребню. Эльбрус, их маяк, маячил то слева, то справа, дразня близостью. Впереди был утёс, похожий на сотни других. И на самом краю его, на зубце чёрного камня, стоял Человек, а рядом с ним охрана – стая волков.
Он не был похож на горца. Одежды его были странного, землисто-серого цвета, сливавшегося со скалой. Волосы, длинные и прямые, падали ему на лицо. Он не двигался. Казалось, он был частью пейзажа, его древней, неживой частью.
Но. Он смотрел. Они чувствовали этот взгляд на себе даже за сотню шагов – тяжёлый, изучающий, лишённый всякого человеческого тепла или любопытства. Взгляд пастуха, наблюдающего за заблудшими овцами, которых загоняют в загон невидимые псы.
Весь отряд замер, будто вросли в землю. Даже кони перестали фыркать