Сокровища далёких галактик - Николай Соколов

— Мы поняли, — ответил я за нас обоих.

Ариадна посторонилась пропуская нас.

Отсек изменился. За те несколько часов, что мы не заходили сюда, он перестал быть холодным складом криокапсул. Появится шкаф, набитый вещами, шведская лесенка и перекладина, несколько толстенных мягких модулей которые Ариадна, видимо, притащила из корабельных запасов. Стол и пищевой синтезатор. У стены, скрестив руки на груди и прислонившись спиной к переборке, стояла Мелией. В её позе читалась настороженность, но не враждебность — скорее готовность прикрыть младших. Близнецы сидели на мягком модуле, прижавшись спинами друг к другу — две половинки одного целого, сросшиеся страхом и кровью. При нашем появлении они синхронно, словно по команде, вскинули головы. Уши — настороженные стрелки, ловящие каждый звук. Глаза — огромные, зелёные, с вертикальным зрачком, расширенным в сумраке отсека. В них читалась вся гамма чувств, на которую способен десятилетний разум: страх, любопытство, готовность бежать и отчаянное желание остаться.

Мелией тоже напряглась, но осталась на месте. Её лицо, более взрослое, более сдержанное, не отразило эмоций — только в кончиках пальцев, чуть сжавших предплечья, угадывалось внутреннее напряжение.

Светозара замерла. Я чувствовал, как её рука ищет мою, и сжал пальцы — крепко, ободряюще.

— Привет, — сказала она тихо, почти шёпотом. Так говорят с ранеными зверьками, которых нашли на обочине дороги. — Я Света. А это Ник. Мы… мы тут живём.

Тэль чуть прищурился, оценивая. Арьяна спряталась за брата, но из-за плеча выглядывала с отчаянным любопытством, в котором страх уже начинал уступать место интересу.

— Вы люди, — констатировал Тэль. Голос у него был тонкий, ещё детский, но удивительно твёрдый — мальчик явно привык говорить за двоих.

— Да, — кивнула Светозара. — Люди.

— У нас никогда не было знакомых людей, — сказал он. И после короткой, тяжёлой паузы добавил: — Нас не спрашивали, хотим ли мы с вами знакомиться.

В голосе не было обиды. Только констатация факта, от которой у меня сжалось сердце. Их старшие не спрашивали детей, хотят ли они стать разменной монетой в политических играх прайдов. Не спрашивали, хотят ли они покинуть родной мир. Не спрашивали, хотят ли они вообще что-то в этой жизни.

Светозара моргнула. Я видел, как ей тяжело держать обещание «без сантиментов» — её губы дрогнули, пальцы сжались в кулак. Но она справилась.

— Понимаю, — просто сказала она. — Меня тоже не спрашивали.

Тэль склонил голову, изучая её. Уши чуть расслабились, опустившись из вертикального положения в почти горизонтальное.

— Ты пахнешь грустью, — вдруг сказала Арьяна, выглядывая из-за плеча брата. Её голос был тоньше, звонче, и в нём звучало искреннее удивление. — А он, — она перевела взгляд на меня, и на мгновение мне показалось, что эти зелёные глаза видят меня насквозь, — пахнет защитой. Как мама.

Я невольно покосился на Ариадну. Та стояла неподвижно, но в бирюзовом свечении её глаз мне почудилось что-то… тёплое? Или это просто игра света?

Мелией улыбнулась — чуть заметно, одними уголками губ. Её эмпатия, генетически врождённая, обострённая годами жизни в прайде, где каждый оттенок настроения имел значение, уловила то, что мы не могли скрыть: сопереживание.

— Можно мы… посидим тут? — спросила Светозара. Голос её был ровным, но я чувствовал, как дрожит её ладонь в моей. — Не рядом. Просто… в одной комнате.

Мальчик посмотрел на сестру. Та едва заметно кивнула, и её уши дёрнулись вперёд — жест, который в любой кошачьей культуре означал «да, я согласна, но будь осторожен».

— Можно, — разрешил мальчик.

Мы сели на пол, спинами к холодной металлической переборке. Ариадна осталась стоять, безупречная, как статуя, но её присутствие больше не давило — скорее успокаивало, создавая невидимый защитный контур.

Светозара молчала, просто глядя на детей. Я чувствовал, как её дыхание выравнивается, как уходит напряжение из плеч, а через нашу связь потекло душевное тепло.

Близнецы понемногу расслаблялись. Арьяна почти перестала прятаться и теперь открыто разглядывала нас с диковатым, но уже не затравленным любопытством. Тэль сидел прямо, сохраняя достоинство, но его пальцы перестали вцепляться в край модуля.

— У тебя красивые волосы, — вдруг сказала Арьяна Светозаре. — Как у мамы. У нашей мамы тоже светлые волосы. — Она запнулась, и в её голосе проскользнула боль, которую она пыталась скрыть. — Были.

В отсеке стало очень тихо. Даже вентиляция, казалось, притихла.

— Спасибо, — очень спокойно ответила Светозара. Ни один мускул не дрогнул на её лице, только пальцы сильнее сжали мою ладонь. — У вас тоже… очень красивые. У обоих.

Арьяна моргнула и, кажется, чуть заметно улыбнулась. По-кошачьи — одними уголками губ, без обнажения зубов. Но улыбка была настоящей.

Я сидел и смотрел на эту странную, невозможную картину: два ребёнка-сполота, ещё недавно дичившиеся каждого звука; девушка-подросток из обедневшего аристократического рода, которая должна была ненавидеть всех людей, но вместо этого защищала младших; беглая императорская внучка, которую учили, что чувства — слабость, а дипломатия — единственное оружие; андроид с секретными протоколами и скрытыми боевыми программами; и бывший наёмник, ставший капитаном, который до сих пор не понимает, как угораздило его ввязаться во всю эту историю.

Все мы заперты в железной коробке посреди бесконечной пустоты гиперпространства. Все мы здесь — изгои, спасшиеся, сломанные и склеенные заново. Всех нас когда-то не спросили. Может, именно поэтому они и потянулись друг к другу.

— Ладно, — сказал я, и вспомнив рекомендации Ариадны осторожно поднялся. Стараясь делать движения плавными, без резкости. — Оставлю вас. У меня там… гиперпространство, синхронизация с «Пегасом», важные капитанские дела.

Светозара подняла на меня взгляд — виноватый, благодарный, счастливый — и чуть заметно махнула рукой. Иди, мол. Я тут справлюсь.

Выходя, я поймал взгляд Ариадны. Она смотрела на меня, и в бирюзовом свечении её глаз читалось то, что она никогда не скажет вслух: правильное решение. Вы сделали правильное решение, капитан. Или мне показалось. Она ведь — андроид.

Я кивнул и закрыл за собой створку. Пусть знакомятся.

Крейсер «Новая Надежда». Глазами старого воина.

Старый пиратский крейсер мог бы многое рассказать, будь у него голос. Но у кораблей нет голоса, есть только память, впаянная в искалеченные переборки, въевшаяся в запах смазки и пота в вентиляции,