Колыбель на краю света - Николай Соколов

— Чувствует, — удивилась она. — Интересно. Очень интересный экземпляр.

Она ещё раз поправила мундир, улыбнулась своему отражению в углу экрана и дала команду:

— Соединяй.

Изображение Николаса сменилось заставкой — змей, свернувшийся кольцами. Она специально выбрала этот образ. Пусть подождёт. Пусть понервничает.

— Ну что ж, барон, — сказала она вслух, глядя, как он замер перед экраном, не понимая, что происходит. — Давайте поиграем.

И улыбнулась. Улыбкой, которую Николас потом назовёт «самоуверенной и довольной». Потому что теперь она знала: у неё есть козырь. И она собиралась его разыграть.

Космическая орбитальная станция класса «Кор Брар-2». Корабль-матка «Пегас». Капитанская каюта. Николас.

Если ваша жена позовёт вас в оранжерею на космической станции отдохнуть — не ведитесь. Это ловушка. Отдых — это для неё. Потому что это вы вместо неё копаете и рыхлите землю, пока она сидит на лавочке и даёт ценные указания.

Ариадна как-то сумела от этого отмазаться. Сослалась на необходимость проверить какие-то там протоколы безопасности, пересчитать запасы, оптимизировать маршруты — в общем, нагородила кучу андроидной чуши, которая звучала очень убедительно. А вот мне не повезло. Светозаре, видите ли, не понравилось, как дроид-садовник обходится с насаждениями. Неласково, без любви, без души. А я, по её мнению, просто образец нежности.

Удивила, так удивила. Хотя, если честно, с нею-то я как раз очень и очень нежен. Но цветы? Цветы — это перебор.

— Я же император почти! — пытался я отказаться от работ, размахивая лопатой, как скипетром. — А императоры не сажают розы! У них для этого есть специально обученные люди! Садовники, флористы, ландшафтные дизайнеры!

— Сажают, дорогой, — получил я ответ от весело смеющейся Светозары. — Особенно если их жёны — императрицы. А императрицы хотят, чтобы у них был красивый сад.

— Но я же не император ещё!

— Тренируйся, — отрезала она и протянула мне очередной куст с колючками. — Бери, не бойся. Шипы не ядовитые.

К концу земляных работ я был весь в какой-то трухе, земле и, кажется, в нескольких местах поцарапан. Светозара, конечно, меня отблагодарила за все мои страдания чисто по-женски — поцеловала, прижалась, прошептала что-то ласковое. Да и ночка была страстной. И ей я всё простил и был безмерно благодарен.

Но ранним утром это хорошее настроение не распространялось на всех остальных. Особенно на капитана Смоллета, у которого я в данный момент и сидел в его личных апартаментах.

Он, наверное, чувствовал моё скверное настроение и излишне суетился. Предложил мне чаю с каким-то экзотическим запахом, который напоминал наш земной лимон — такой терпкий, чуть кисловатый, с нотками бергамота. Даже сладости поставил на стол, за которым мы уселись, и заискивающе смотрел мне в глаза, словно я был высокопоставленным чиновником из налоговой.

Я, конечно, не стал сразу хватать его за грудки и вытрясать всякие разные ништяки за его прошлый залёт. Вначале мы поговорили буквально ни о чём — о своих кораблях, о мелких ничего не значащих случаях, произошедших в экипажах экспедиции. Кто с кем поссорился, кто помирился, у кого двигатель чихнул, а у кого — система вентиляции забарахлила.

Посмеялись над Пармелой Элистер, которая гоняла бригаду ударников ночного труда на ремонт своего крейсера «Новая Надежда» не только днём, но и ночью. Бедные парни уже молились на спасение, а она всё не унималась — то одно не так, то другое не этак. Командирша, что с неё взять.

Когда Смоллет поинтересовался, что это за меч я ношу с собой в последнее время, я пояснил, что это подарок мне и Светозаре от одних очень хороших знакомых. Теперь уже покойных. И даже продемонстрировал, вытащив меч из ножен и показав, как легко его лезвие, окаймлённое тонкой кромкой холодной плазмы, вскрывает силовой щит класса «А». Смоллет смотрел на это с таким выражением, будто я ему фокус с исчезновением носового платка показывал, только платок был размером с небольшой звездолёт.

Дальнейший разговор я решил начать с пряника.

— Дорогой Смоллет, — официальным тоном обратился я к нему, отпив глоток чая. — У меня получилось договориться с покупателями. Пятьсот миллионов кредитов, за вычетом налогов и выплат другим капитанам нашей экспедиции, готовы поступить на ваши счета, которые вы укажете.

Я выждал паузу, давая ему осознать услышанное. Смоллет замер. Его лицо сначала не выражало ровным счётом ничего, потом медленно, как восход солнца над горизонтом, начало расплываться в улыбке. Но я не дал этой улыбке расцвести.

— Как видите, я честен с вами, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза. — Как обещал поделить деньги — поровну, пятьдесят на пятьдесят. Моё обещание выполнено.

Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то благодарственное, но я продолжил:

— Теперь у меня вопрос к вам. Я вам доверял, а вы поступили со мной нехорошо. Вы уже догадались, о чём я?

Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая только тихим гулом вентиляции. Его расширившиеся от радости зрачки мгновенно сузились до булавочных головок. Улыбка погасла, так и не успев разгореться.

Я молчал, выдерживая паузу, давая капитану возможность осознать весь масштаб своего прокола. Смоллет сидел напротив, и его лицо менялось прямо на глазах — от эйфории от новости о миллионах до полнейшей растерянности, а потом и до плохо скрываемого испуга. Он перебирал пальцами по столу, нервно постукивал, смотрел то на меня, то на мой меч.

— Николас… — начал он, но я поднял руку, останавливая.

— Капитан,