Колыбель на краю света - Николай Соколов

— Тебе надо, — сказала она ласково, поглаживая меня по руке. — Чтобы о тебе не говорили, что ты подкаблучник при высокородной. Вот проведёшь собрание, выстроишь всех по ранжиру, докажешь, что ты — капитан. Тогда я и появлюсь.

— А если не получится? — спросил я тогда.

— Получится, — она чмокнула меня в нос. — Ты у меня умный. И потом, Ариадны за твоей спиной за глаза хватит. Ты вообще замечал, как на неё реагируют? Я не про пустые комплименты, которые слышу в её адрес. Все эти суровые капитаны, которые, кажется, видели всё и ничему не удивляются. Они её тихое, спокойное поведение воспринимают как угрозу. Я сама видела, как многие останавливаются, чтобы её пропустить. Ни одного косого взгляда, только уважение. А некоторые и вовсе в пол глаза смотрят, будто боятся, что их глаза выдадут тайные мысли.

Я тогда только усмехнулся, отмахнувшись от её слов, как от лёгкой шутки. Но сейчас, вдруг отчётливо вспомнил её слова и понял: она была права. Ариадна стояла за моей спиной, как каменное изваяние, и ни один капитан не рискнул повысить голос или сказать что-то резкое. Её присутствие действовало лучше любой охраны. В ней читалась не угроза, а абсолютная уверенность — та самая, что заставляет людей невольно выпрямлять спину и подбирать слова. Словно рядом с ней все вдруг вспоминали, что правила существуют не просто так, а за ними стоит сила, способная их защитить.

Я подумал ещё немного, глядя на станцию, и вдруг осознал простую вещь: думать тут нечего. Нужно просто шагать вперёд. Туда, к новым приключениям и трудностям. Потому что если останавливаться и рефлексировать — можно так и застрять в этом моменте навсегда.

— Шеф, — голос Умки вывел меня из задумчивости, мягкий, но настойчивый. — Светозара спрашивает, вы не заняты?

Я улыбнулся. Конечно, она спрашивает. Она всегда спрашивает, когда чувствует, что я слишком долго варюсь в собственных мыслях.

— Передай, что скоро буду. И пусть заваривает чай и готовится показывать свою распустившуюся розу.

— Передала, — через секунду отозвалась Умка. — Она говорит, что чай уже заваривает и ждёт вас.

Я улыбнулся и развернувшись и направился к выходу. Домой. К семье. Любоваться распустившейся розой. Вдвоём.

Космическая орбитальная станция класса «Кор Брар-2». Шахтёрский корабль «Прометей». Глот Катрук.

Глот Катрук сидел в рабочем кресле шахтёрского корабля «Прометей» и наблюдал за работой четырёх лазеров, захвата и мини‑комплекса, дробившего огромный кусок астероида. Мониторы показывали ровные графики добычи, датчики — идеальные параметры переработки, а ИСКИН — холодный, расчётливый голос за спиной — методично отсчитывал тонны извлечённого сырья.

Ох, как он был зол. На весь мир, на проклятого Смоллета, а особенно на высокородную куклу, которая разрушила все его планы на безбедную жизнь.

Ничего. Он им всем отомстит. За то, что уже две недели, словно проклятый, работает шахтёром. Самое обидное, что его так называемая «работа» заключалась лишь в наблюдении — всю реальную работу делал ИСКИН. Более того, тот не разрешал даже вмешиваться в процесс добычи и переработки, мотивируя это тем, что у Глота нет Базы «Шахтёр» третьего ранга. А где он их возьмёт, если его никто не выпускает с корабля ни днём ни ночью?

Пробовал обратиться к капитану Смоллету. Тот пришёл к нему, выслушал, даже кивал сочувственно, по-отечески похлопывал по плечу. А потом сказал совсем другое:

— Ты меня подставил, Глот. На несколько миллионов кредитов. Из‑за тебя мне пришлось расстаться со своим старичком «Пегасом» и пересесть на твой транспортник «Быстрая Эфра». Поэтому не обессудь. После отлёта Николаса твой кораблик потеряется в астероидном поле. Сам понимаешь, космос большой.

Глот не сомневался, что тот выполнит своё обещание. Лично он уже давно бы отомстил и за меньшее.

Ещё больше его злило, что другие капитаны были счастливы и довольны. Их корабли после ремонта и модернизации сияли, словно сошли только со стапеля. Они ходили по станции с гордым видом, обсуждали предстоящую экспедицию к месту битвы Джоре, делились планами. А он сидел здесь, в этой железной коробке, и долбил астероиды — монотонно, бессмысленно, без малейшей надежды на изменение ситуации.

Однако сегодня утром появился маленький шанс, на месть. Перед вылетом к нему подошёл один из капитанов, которые его поддерживали ранее. Тот, что выделялся худобой. Он так и остался нервным, с бегающими по сторонам глазами. Да и звали его под стать — Микроб.

— Глот, — оглядываясь по сторонам, заговорил он, приблизившись почти вплотную, — спасибо, что не сдал нас. Мы полностью на твоей стороне. Завтра или послезавтра спрячься в астероидном поле. А мы тебя подберём и укроем на одном из наших кораблей.

— Не получится, — мрачно ответил Глот. — Смоллет контролирует всех, кто отсоединится от корабля‑матки. У него везде глаза.

— Ха, ты что, не в курсе? — Микроб даже усмехнулся. — «Пегас» пристыкован к станционной верфи для ремонта и модернизации. Поэтому все корабли в свободном полёте. Так что не боись, всё будет тип‑топ. — Он оглянулся ещё раз и сунул Глоту в руку бутылку. — Вот, держи бутылочку анжуйского, для поднятия настроения. Отдыхай, мы скоро.

Глот спрятал бутылку в ящик, решив выпить потом, когда вылетит. И вот сейчас, вспомнив об этом, он достал бутылку, открыл её и сделал несколько глотков прямо из горла. Вино оказалось хорошим — терпким, сладковатым, с долгим послевкусием. Оно пробирало до самой глубины, разливая по телу приятное тепло, на мгновение, приглушив едкую горечь обиды. Он ополовинил бутылку, даже не заметив, как стекло в руке стало скользить, а мысли — путаться.

Мир перед ним подёрнулся лёгким туманом — сперва едва заметным, словно дымка над утренним озером. Затем контуры предметов начали расплываться, теряя чёткость: линии панелей размывались, огни индикаторов сливались в мерцающие пятна, а гул систем корабля отдалялся, сменяясь странным, почти музыкальным звоном в ушах.

Туман сгущался, клубился, принимая очертания — сперва неясные, зыбкие, будто нарисованные дрожащей рукой, а затем всё более отчётливые. И посреди этого колышущегося марева предстала ОНА. Светозара.

— Это не по‑настоящему, — прошептал он, пытаясь унять дрожь в руках. — Ты не можешь быть здесь. Ты…

Она стояла прямо перед ним — высокая, прямая, с той самой насмешливой