Солдат Отечества 5 - Денис Старый

У русской армии было немного времени, но всё же удалось подготовиться к этому сражению.

— Ба-бах-бах! — разрывались бомбы.

Со свистом рассекая воздух, летели ядра. Артиллерии двух стран, двух мощнейших империй стремились уничтожить друг друга.

Сражение продолжалось второй час, а земля под ногами вздрагивала так часто, что люди перестали замечать отдельные выстрелы. Только особенно сильные удары заставляли невольно пригибать головы.

Михаил Богданович Барклай-де-Толли стоял на крепостной стене, возле устроенного здесь наблюдательного пункта. Перед ним лежала вся изрытая укреплениями равнина, на которой русская армия собиралась остановить Наполеона.

Две линии полевых фортификаций, редуты, окопы, три флеши по каждой стороне света, артиллерийские позиции, а за ними — собственно Смоленск с его древними стенами. Всё это готовилось не один день, и теперь предстояло узнать, насколько правильно были рассчитаны расстояния, насколько хорошо пристреляны орудия и сколько времени смогут продержаться русские солдаты против неприятеля, превосходившего их числом.

Командующий мог напоминать изваяние, статую. Лицо его не выражало никаких эмоций. Лицо — да, но внутри этого человека бушевал пожар похлеще, чем тот, что сейчас догорал в предместьях Смоленска.

Под мундиром, во внутреннем кармане, лежало письмо. Оно было почти физически колючим, обжигало. Он получил его утром, незадолго до того, как французская артиллерия открыла огонь. Прочитал дважды, затем аккуратно сложил, словно речь шла об обыкновенном служебном распоряжении, и спрятал. Никто из присутствовавших при этом офицеров не заметил, как побелели его пальцы, сжимавшие бумагу.

Ему предписывалось сложить полномочия главнокомандующего и передать командование князю Петру Ивановичу Багратиону.

Воля государя. Барклай не сомневался, что рано или поздно подобное произойдёт. Слишком многие в армии считали его виновником отступления, слишком часто звучали обвинения в нерешительности, а порой и в измене.

Но письмо пришло именно сегодня. И уже вечером Барклай-де-Толли намеревался собрать офицеров и объявить об этом. Но… Под Смоленском начиналось сражение, к которому Барклай готовился. Он, этот человек, который всегда трепетно относился к Уставу, любым другим документам…

— Ваше высокопревосходительство, сообщение с левого фланга! — раздался голос офицера связи. — Польские уланы атаковали позиции князя Багратиона. По фронту наступают неприятельские пехотные колонны. Князь удерживает первую линию!

Барклай отвёл взгляд от поля боя. Спокойный, уверенный.

— Потери? — спросил он.

— Значительные, ваше высокопревосходительство. Князь требует разрешения на контратаку и резервы.

— Нет, — ответил Барклай.

Связист замер, словно не расслышал.

— Прикажете передать отказ? — давал он шанс командующему.

— Прикажу передать, чтобы князь отвёл передовые батальоны на вторую линию. Первая пристреляна нашей артиллерией. Пусть неприятель займёт её и получит то, ради чего так старался.

— Но князь Багратион…

— Исполняйте! — жёстко, но всё так же негромко потребовал командующий.

Офицер поспешно направился к сигнальщикам. Барклай вновь поднял зрительную трубу и посмотрел на левый фланг, где сквозь дым уже проступали французские и польские колонны. Там находился человек, которому он должен был передать командование. Человек храбрый, талантливый, любимый солдатами и искренне ненавидевший всякое отступление.

И сейчас этот человек, несомненно, считал его приказ очередным проявлением трусости. Барклай невольно усмехнулся. Пусть. Главное, чтобы исполнил.

Барклай-де-Толли посмотрел на офицера, который привёз письмо от государя. Тот уже не раз посматривал в сторону командующего, гадая, почему был приказ быстро доставить письмо, но вот оно… Почему ничего не произошло? Не принято было фельдъегерскую службу напрягать скоростной передачей сообщений, если они не важны.

* * *

Князь Пётр Иванович Багратион встретил приказ таким выражением лица, что адъютант, доставивший его, невольно отступил на шаг.

— Отойти? — переспросил князь, глядя на молодого офицера. — Мы их здесь уже дважды опрокинули, а теперь должны отдать укрепления?

— Приказ главнокомандующего, ваше сиятельство.

— Знаю, чей приказ! — рявкнул Багратион. — Уж больно хорошо знаю!

Он стоял за невысоким земляным бруствером, на который то и дело осыпалась земля от близких попаданий. В нескольких шагах артиллеристы разворачивали повреждённое орудие, пытаясь заменить разбитое колесо. За редутом лежали убитые, и среди них князь видел знакомые лица. Люди, с которыми он прошёл не одну кампанию, теперь оставались на этой земле, а ему предлагали отступить.

— Ваше сиятельство, неприятель обходит справа! — доложил подскакавший офицер. — Польская кавалерия уже у перелеска!

Багратион резко повернулся. Действительно, сквозь разрывы порохового дыма мелькали всадники. Поляки пытались зайти во фланг, пользуясь тем, что русская пехота была связана боем по фронту. Если дать им ещё немного времени, они могли выйти к артиллерийским позициям.

— Егерей к перелеску! Два батальона! Пусть встретят улан огнём, а потом отходят к нашим! — приказал князь и вновь посмотрел на адъютанта. — Передайте Михаилу Богдановичу, что приказ исполню. Но после сражения у нас с ним будет разговор.

Адъютант козырнул и поспешил прочь.

— И передайте, — добавил Багратион, повысив голос, — что мои солдаты умеют не только отступать!

Впрочем, едва посыльный удалился, князь уже распоряжался отходом. Как ни раздражало его решение Барклая, смысл приказа он понимал. Первая линия действительно была пристреляна крепостной артиллерией. Если французы займут её плотными колоннами, можно будет нанести им страшный урон.

Но одно дело понимать разумом, другое — собственными глазами видеть, как твои солдаты оставляют укрепления, за которые только что заплатили кровью.

Русские батальоны начали отходить. Французы заметили это почти сразу.

— Вперёд! Они бегут! — закричал французский офицер, первым вскочивший на бруствер.

Он успел сделать всего несколько шагов, когда пуля русского штуцерника ударила ему в грудь. Француз раскинул руки, словно хотел удержать равновесие, и опрокинулся назад, прямо на поднимавшихся следом солдат. Те переступили через него и продолжили наступление, потому что впереди уже виднелись русские спины, а офицеры кричали, что победа близка.

— Вот так, мусье! — сказал Емельян, чья пуля, остроконечная, платоновская, и уронила французского офицера.

Особая рота от квартирмейстерства уже участвовала в сражении. Тройками егеря протискивались между горящими зданиями и сооружениями. Они вольны были сами выбирать себе позиции. И теперь стреляли «кочки», «брёвна», «воронки». Стреляли быстро, далеко, точно.

— Готов! — сообщил один из молодых егерей из тройки Емельяна.

— Готов! — подтвердил второй.

Емельян определил цель:

— Офицер, батальонный, ведёт солдат, ориентир — второй куст.

— Держу!

— Держу!

— Бах! — выстрелил Емельян.

Тут же раздались выстрелы и его подчинённых. Чья пуля убила французского майора — было неважно. Стреляли бы по одному на такое расстояние, шансов убить важного офицера было бы куда как меньше.

Емельян стал выбирать следующую цель, а его солдаты уже перезаряжали штуцеры.

Егеря сражались своей меткостью, изобретённой пулей, скоростью перезарядки. Были вдали от французов и готовы быстро отойти, если враг станет приближаться.

На миг Емельян заострил своё внимание на русском солдате, который получил пулю