Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Молчал лишь полковник Карл Федорович Толль. Он вместе с Барклай-де-Толли разработал опасный план сегодняшнего сражения. Такой план, за который в Петербурге не погладят по голове. В столице не всегда принимают прагматический подход, когда идет размен жизни русского солдата на не одну французского. Жертвуя солдатами, которых сильно много Наполеону взять пока неоткуда, а русским — есть.

Но всю ответственность взял Барклай. И это часть его большой жертвы, его самоубийства как личности и героя. Быть в забвении, но исполнить долг. Не приведи Господь хоть кого оказаться в такой ситуации.

Французы уже не строились, они бежали на последнюю русскую линию понукаемые своими офицерами. Быстрее, на спинах русских войти в город и взять его, навязать русским городские бои и уничтожить армию России.

«Так вы думаете?» — мысленно усмехнулся Михаил Богданович.

Он повернулся к генералом. Встретился взглядом с Ермоловым. Понял, что этот могучий человек готов вцепиться в горло Барклай-де-Толли. Улыбнулся ему.

— Трубите сигнал артиллерии и резервам! — приказал Барклай.

* * *

Русская артиллерия ударила дальней картечью. Много пушек, очень много. Стальных шариков было еще больше, намного больше. По разработанному Барклаем и Толлем плану, огонь артиллерии должен быть всепоглощающим. Это и происходило.

Один из первых выстрелов пришёлся по французской батарее, которую как раз разворачивали между колоннами. Переднюю лошадь развернуло ударом, она рухнула, увлекая за собой соседнюю. Артиллеристы бросились распутывать постромки, но следующий заряд накрыл их прежде, чем они успели освободить орудие. На месте расчёта остались искорёженный лафет, две убитые лошади и несколько неподвижных тел.

Другие пехотинцы, бежавшие за убегающими русскими были сметены, как словно бы сама смерть прошлась и парой взмахами косой уничтожила сотни французом.

Ней видел это, но не остановился. Еще немного… вот же цель — город. И проход между русскими укреплениями. Добежать, и все, потом можно будет отомстить, заливая Смоленск русской кровью.

— Вперёд! — кричал он, подгоняя коня. — Не останавливаться! До русских укреплений осталось совсем немного!

В следующий момент его конь вздрогнул, словно споткнулся о невидимое препятствие, и рухнул на передние ноги. Маршал едва успел освободить ступни из стремян. Он перекатился по вытоптанной траве, почувствовал резкую боль в плече и тут же поднялся, выхватывая шпагу.

— Лошадь! — потребовал Ней, обращаясь к подскакавшему адъютанту. — Живо, чёрт вас побери!

Адъютант подвёл новую почти сразу. Маршал вскочил в седло, не замечая, что на рукаве уже проступает кровь. Он слишком хорошо понимал, какое впечатление произведёт на солдат вид поверженного командующего. Пока он оставался верхом, пока кричал и указывал шпагой вперёд, люди продолжали верить, что всё идёт как должно.

А впереди уже начиналась настоящая бойня.

Русские дали залп почти одновременно, когда французские батальоны подошли на расстояние уверенного ружейного огня. Передние ряды неприятеля словно споткнулись. Люди падали, хватаясь за грудь и живот, кто-то опрокидывался на спину, кого-то отбрасывало в сторону.

Один французский барабанщик, совсем юный, продолжал бить в барабан, хотя его левая рука уже безжизненно висела вдоль тела. Он сделал ещё несколько шагов, ударил палочкой по натянутой коже и вдруг осел на колени.

Товарищи пробежали мимо, не имея возможности остановиться. Французские офицеры кричали, требуя сохранять строй, но теперь солдаты уже почти не слышали команд. Вокруг гремели выстрелы, кричали раненые, а густой пороховой дым застилал глаза. Каждый стремился как можно скорее добраться до русских укреплений, потому что оставаться под этим огнём было ещё страшнее, чем вступить в штыковую схватку.

Французы ответили залпом.

Теперь уже русские солдаты начали падать на земляной бруствер. Пули ударяли в брёвна, выбивали комья земли, срывали щепки. Один из гренадер получил пулю в шею и, захлёбываясь кровью, продолжал стоять, прижимая ладонь к ране. Сосед попытался усадить его, но тот оттолкнул руку, поднял ружьё и выстрелил в приближавшихся французов. Только после этого ноги у него подогнулись, и он медленно сполз по стенке окопа.

— Ура-а-а! — закричал русский офицер, первым вскакивая на бруствер. — В штыки, братцы! Не пускать французов!

Русские бросились вперёд. Подошли резервы и началась контратака.

Французы встретили их с такой же яростью, и на узком участке между двумя редутами люди столкнулись грудь в грудь. Ружья с треском ударялись друг о друга, штыки скользили по стволам, приклады опускались на головы и плечи. Один русский солдат, потеряв оружие, вцепился французу в воротник и потащил его на себя. Оба упали, покатились по земле, пытаясь добраться до горла противника.

Француз успел выхватить нож, но русский ударил его лбом в лицо и на мгновение оглушил. Этого хватило, чтобы подоспевший товарищ заколол неприятеля штыком. Сам русский подняться уже не смог: из-под его мундира медленно растекалась кровь, а лицо постепенно теряло краски. Он ещё попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только слабый хрип.

Неподалёку молодой французский сержант пытался вытащить раненого капитана из-под ног наступавших. Капитан «схватил» егерскую пулю, потерял много крови и уже почти не двигался, но всё ещё держал шпагу.

Когда русский гренадер приблизился, француз неожиданно вскинул руку и ударил его клинком в живот. Гренадер согнулся, однако успел опустить приклад на голову офицера. Сержант закричал, бросился на русского, и все трое рухнули в окоп, где через несколько мгновений их уже невозможно было различить среди остальных тел.

Французы начали медленно, по шагу, не убегая, сдавать позиции.

— Вперёд! — закричал маршал, поворачиваясь к своим солдатам. — Смоленск перед нами! Ещё одно усилие, и город будет наш!

Но и без того французы делали все, что могли. Солдаты устали, многие деморализованы большими потерями от артиллерийской засады русских. Они сражались, но былого пыла, огня в глазах уже не было.

— Вперёд! Франция! Император! — хрипел Ней, с трудом выговаривая слова. — Не отступать! Держаться!

Его солдаты уже не слушали. Не потому, что стали трусами. Просто наступил тот предел, за которым человеческая храбрость перестаёт иметь значение. Люди могли идти навстречу пулям, могли драться штыками, могли умирать за своего императора, но невозможно было заставить их стоять там, где сама земля взрывалась под ногами.

* * *

— Резервы вышли вперёд, — констатировал Барклай, и в его голосе впервые за всё сражение появилась настоящая сила. — Пётр Иванович! — произнёс Барклай, сделав шаг вслед за князем.

Батальоны, до этого стоявшие в резерве, двинулись вперёд. Солдаты шли через дым, переступая через тела убитых товарищей, мимо разбитых пушек и горящих повозок. На некоторых участках французов уже не было, но в других неприятель продолжал