Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Возле одного из редутов русские столкнулись с французскими гренадерами, отказавшимися отступать. Завязалась короткая, но страшная штыковая схватка.

Французский унтер-офицер, получив пулю в живот, опустился на колени, однако продолжал целиться из пистолета. Выстрел он сделал уже лёжа, когда русский солдат приблизился к нему с ружьём. Пуля прошла мимо, а штык русского гренадера оборвал его сопротивление.

Слаженного «Ура» не случилось. Большинство и просто кричало «а-а», устремляясь в атаку. Но эта сила, которая пришла в движение была непобедима. Не теми французами корпуса маршала Нея, не уставшими и даже изнуренными боем.

И французы побежали.

Ней стоял с саблей в руке и призывал остановится, вернутся. Но солдаты и даже офицеры, те, что еще остались в живых, несмотря, что русские прежде всего их выбивали, тоже бежали.

Барклай-де-Толли повернулся к генералам и полковникам. Многие, почти все в этот момент смотрели на князя Багратиона. И…

— Вы арестованы, — решительно произнес Петр Иванович Багратион.

Барклай посмотрел на него, улыбнулся. Его глаза закатились и генерал рухнул.

— Доктора! — первым закричал Багратион.

Он стал на колени у изголовья Барклая. Тот дышал, спокойно, словно бы спал.

— Он живой! — некоторым даже показалось, что разочарованно сказал Багратион.

— Он недели почти и не спал… — со слезами на глазах оправдывал своего командира адъютант Михаила Богдановича Барклай-де-Толли.

Установилась такая тишина, словно бы все присутствующие в миг договорились молчать и беречь сон уставшего, отдавшего все свои силы, генерала. Скорее всего, бывшего генерала. Но это не так. Все были в растерянности и не понимали, не то что как поступать, но и как и о чем думать.

Победа досталась страшной ценой.

Но Смоленск устоял.

И Наполеон, ещё утром уверенный, что сумеет сокрушить русскую армию одним решительным ударом, теперь отводил войска, понимая, что с первой попытки город ему не взять.

А значит, война продолжалась.

Смоленск

7 августа 1812 года

— Что здесь происходит⁈ — ещё не добравшись до двора дивизионной гауптвахты, кричал генерал Николай Николаевич Раевский. — Мне кто-нибудь объяснит, что за чертовщина творится в моём корпусе⁈ Почему жалуются медики?

Адъютант молчал, и это злило генерала ещё сильнее. Впрочем, сам молодой офицер пребывал в не меньшем недоумении. Обычно он знал едва ли не всё, что происходило в корпусе, и потому генерал-квартирмейстер Вистицкий уже не раз присматривался к нему, намереваясь переманить к себе. Однако Раевский отдавать столь полезного помощника не собирался. Ни в штаб, ни даже по просьбе самого главнокомандующего. А теперь вот и адъютант оказался совершенно бесполезен.

Представительная делегация, состоявшая из самого генерала Раевского, двух майоров, капитана и нескольких сопровождавших офицеров, ещё не остывших от только что закончившегося сражения, устремилась к гауптвахте. Именно туда уводили часть раненых, а по всему корпусу уже расползались невероятные слухи. Будто некая девица исцеляет солдат едва ли не наложением рук и добрым словом, возвращая к жизни тех, кого остальные уже считали обречёнными.

— Где эта ведьма⁈ Ведите к ней! Мракобесия в моем корпусе не допущу! — громогласно потребовал Николай Николаевич, останавливаясь перед несколькими ранеными солдатами.

Те, кто ещё мог стоять, немедленно вытянулись, выпячивая грудь, хотя одному это движение далось с таким трудом, что он невольно застонал.

— Да не тянитесь вы так! — раздражённо махнул рукой генерал, заметив его мучения. — Вижу ведь, что больно. Раненым дозволяю не вытягиваться. Где девица, спрашиваю?

Однако на вопрос о ведьме никто отвечать не спешил. Солдаты переглядывались, кто-то опускал глаза, а один пожилой унтер-офицер и вовсе нахмурился, словно генерал только что оскорбил его родную дочь.

— Даже так? — удивился генерал. — Я буду выходить и тогда спрошу с вас.

Раевский первым спешился и широким шагом направился к дому, превращённому чёрт знает во что. Генерал намеревался немедленно разобраться с этим безобразием. Он не верил ни в какое исцеление наложением рук, считая подобные рассказы обыкновенным мракобесием. А именно об этом рассказывали. Ну и жалоба Франца Гринберга, что девица та, что у него украла…

Вот это и злило. Очень злило. Тут войда, тут еще окончательно не закончен бой, правда понятно, что уже подходит к концу. А ему, генералу, чтобы упорядочить прием раненых, самолично приходится разбираться в непонять в чем.

Да и какое право имела девица, которую ему описали едва ли не портомойкой при дивизионном докторе Гринберге, самостоятельно прикасаться к раненым и распоряжаться их лечением? Не пособница ли она французов? Мало ли, добивает русских раненых.

Эмоции… корпус Раевского участвовал в сражении. Не всем корпусом, пятью полками пехоты, но вот артиллерия до последней пушки была задействована и даже трофейные французские орудия. Вместе с тем не было равнодушного человека в Смоленске. Еще и эта странная история с отстранением Барклай-де-Толли.

Корпус Николая Николаевича в сегодняшнем сражении, которое вполне можно было считать лишь репетицией большого боя, разведкой боем со стороны французов, потерял более полутора тысяч человек только убитыми. Раненых ещё не успели сосчитать, и цифры поступали одна страшнее другой. Вполне могло оказаться, что четверть корпуса уже погибла либо на продолжительное время утратила способность нести службу.

Потери, если сравнить по задействованным силами корпуса, были чудовищными. Раевский прекрасно понимал, что за сухими цифрами скрываются люди, с которыми он ещё утром разговаривал, которым отдавал приказы, которых видел живыми и здоровыми.

И теперь, когда каждая пара рук в лазарете была на вес золота, какая-то девица вздумала заниматься знахарством! А ведь смертность среди попавших в госпиталь и без того оставалась высокой. Правда, именно в корпусе Раевского благодаря усилиям врачей выживало более половины тяжелораненых, что уже считалось весьма неплохим результатом.

Генерал шагал так широко и решительно, что сопровождавшие офицеры едва поспевали за ним. Казалось, доберись он сейчас до пресловутой ведьмы, непременно извлечёт откуда-нибудь из-за пазухи осиновый кол и собственноручно вгонит ей в грудь. Адъютант даже попытался что-то сказать, но, взглянув на лицо командующего, благоразумно промолчал.

Переступая через лежавших на полу раненых солдат и унтер-офицеров, Раевский приблизился к одной из комнат, заглянул внутрь и остолбенел.

Следовавшие за ним офицеры едва не налетели на своего генерала, который вдруг замер в дверном проёме, словно превратившись в каменное изваяние.

— Ты, братик, зла на меня не держи. Иначе никак не получится. Зашивать здесь уже нечего, кость раздроблена, её не собрать, — тихо говорила Аглая, держа в руках небольшую пилу.

Перед ней лежал молодой солдат, почти мальчишка. Светлые волосы слиплись от пота, губы пересохли, а лицо, ещё недавно наверняка румяное и весёлое, стало серым от потери крови.

Он смотрел на девушку