Солдат Отечества 5 - Денис Старый
Раевский отвернулся, услышав характерный скрежет пилы. Он видел немало смертей, сам не раз находился под огнём и привык считать себя человеком с крепкими нервами. Но здесь, в тесной комнате, где молодой солдат плакал и звал мать, ему оказалось тяжелее, чем на поле боя.
Подпоручик Никитский работал, стиснув зубы. Лицо его побледнело, на висках выступил пот, но руки оставались достаточно твёрдыми. Аглая не отпускала раненого. Она продолжала что-то говорить ему, хотя слова уже почти невозможно было разобрать. Её собственные глаза наполнились слезами, однако ни одна не скатилась по щеке. Девушка словно запретила себе плакать, пока этот мальчишка нуждался в её помощи.
Наконец всё закончилось. Раненый обмяк, тяжело и прерывисто дыша. Деревянная палочка, которую ему вложили в рот, оказалась почти перекушенной. Казалось невероятным, что у этого худенького мальчишки хватило сил выдержать подобное. Он лежал неподвижно, лишь время от времени вздрагивая всем телом, а по щекам всё ещё медленно катились слёзы.
— Живой, — выдохнула Аглая, осторожно касаясь его лица. — Вот и молодец, братик. Вот и справился.
Она подняла голову. На мгновение Раевскому показалось, что девушка сейчас потеряет сознание. Лицо её осунулось, взгляд потускнел, плечи опустились. Но затем она увидела кровь, вновь проступившую на повязке, и изменилась буквально на глазах. Подбородок упрямо поднялся, губы сжались, а в голос вернулась прежняя властность.
— Держи крепче, — потребовала она, обращаясь к Глебу, по имени, не по фамилии или чину. Никитский утопал в этом внимании. — Глебушка, спасибо тебе за помощь, за всё. Только теперь не отпускай его. Сейчас ещё больно будет, но иначе нельзя.
Она приняла раскалённый металлический инструмент, который один из солдат держал над огнём, и приступила к остановке кровотечения и обработке раны. В тесной комнате запахло палёным. Раненый снова дёрнулся, глухо застонал, и Аглая попросила подать ей иглу с нитью. Теперь она работала осторожно, почти бережно, стараясь придать оставшейся части ноги такую форму, чтобы впоследствии солдат мог хотя бы пользоваться деревянным протезом.
«Как она вообще способна на всё это смотреть? — с изумлением думал Николай Николаевич. — Да ещё собственными руками делать? Девчонка ведь совсем молодая!»
Но Аглая уже занималась следующим раненым. Она присела возле солдата, у которого осколок распорол бок, взяла кувшин и поднесла к его губам.
— Братик, давай, давай, — ласково уговаривала девушка. — Выпей немного, полегче будет. Мне ведь нынче в ране твоей разбираться, а потом всё вычищать. Давай, родной, ещё глоточек. И думай о хорошем. О доме думай, о мамке, о том, как вернёшься.
Генерал невольно встряхнул головой.
Её голос был удивительным. Мягким, убаюкивающим, почти материнским. Таким, которому хотелось верить, который хотелось слушать. А уж как должен был действовать этот голос на раненого, измученного болью солдата, который в подобные минуты, наверное, вспоминал прежде всего мать! Раевский и сам знал, что на поле боя, когда человек оказывался на краю смерти, даже самые суровые ветераны нередко звали матерей.
Николай Николаевич тихо отступил от дверного проёма. Входить и расспрашивать девушку он не стал. Теперь ему хотелось не выгнать её отсюда, а, пожалуй, тем самым воображаемым осиновым колом постучать себе по лбу за то, что вообще допустил такую мысль.
Если сюда генерал шёл широким, почти строевым шагом, то возвращался уже медленно, погружённый в глубокую задумчивость. Несколько раз он даже споткнулся о лежавших на полу солдат, чего прежде с ним почти никогда не случалось.
— Оказать всяческое содействие! — неожиданно распорядился Раевский, остановившись и повернувшись к сопровождавшим офицерам. — Девицу эту чтобы никто и словом не смел обидеть. Кто посмеет — со мной дело иметь будет!
Адъютант немедленно выпрямился, готовый запоминать распоряжения.
— При гауптвахте организовать особый лазарет, — продолжил Николай Николаевич, уже спокойнее, но с прежней решительностью. — Выделить полроты солдат. Пусть помогают, сменяют тех, кто совсем выбился из сил. И медика сюда направить, молодого этого…
— Кобрусева? — подсказал адъютант, поспешно заглядывая в свои записи.
— Вот именно, его! — подтвердил генерал, раздражённо махнув рукой. — Только накажите, чтобы не командовал здесь без толку, а помогал девице. И присматривал за ней, чтобы сама от усталости не свалилась. Нечего в такую годину доктору отлёживаться с дороги!
Он вновь посмотрел в сторону дома. Оттуда доносились приглушённые стоны, голоса санитаров и тихие распоряжения Аглаи. Генерал постоял ещё немного, словно собирался вернуться, но передумал.
Разумом Николай Николаевич прекрасно понимал, что женщина врачом быть не может. По крайней мере, по существовавшим правилам. Он также осознавал, что происходящее является, по сути, самоуправством, и если дело дойдёт до начальства, отвечать придётся прежде всего ему. Барклай-де-Толли подобных нарушений не любил, даже когда они приносили пользу.
Впрочем, если Барклай останется главнокомандующим. Поговаривали, что в верхах уже произошло нечто важное и в самое ближайшее время командование объединённой армией может перейти к Багратиону, с которым Раевский состоял едва ли не в дружеских отношениях.
Хотя, если признаться откровенно, Багратион хорош прежде всего в наступлении. А вот Барклай, как ни относись к его бесконечным отступлениям, весьма неплохо умел обороняться. Сегодняшнее сражение это только подтвердило.
Но решать подобные вопросы предстояло не Николаю Николаевичу Раевскому, а самому государю императору. Против высочайшей воли не пойдёшь, да и с критикой лучше поостеречься. Мало ли до каких ушей она доберётся.
А вот судьбу этой девушки генерал мог решить сам.
И он уже решил.
От авторов:
Умер и очнулся в феврале сорок второго. Тело двадцатилетнее, винтовка трёхлинейная, задача предельно ясная— найти и уничтожить.
https://author.today/reader/672923
Глава 9
Смоленск.
7 августа 1812 года.
Карл Иероним Линар, чрезвычайно довольный собой, расхаживал перед егерями, словно великий полководец перед войском, только что одержавшим решительную победу. Он то и дело вскидывал голову, поправлял мундир и делал широкие жесты, которые, по его мнению, должны были придавать словам особенную торжественность.
Егерская рота, командовать которой ему выпала честь, только что вернулась с поля боя. Впервые он не сожалел, что из гусара заделался егерем. До того скрывал ото всех и даже пробовал и от себя, но рвался верхом воевать. А сейчас, напротив, горел желанием, что ахтырцы, те, кто его предал, как искренне считал Линар, узнали об успехах егерского отряда.
Солдаты уже