Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Денис Васильевич даже поймал себя на мысли, что готов поставить перед собой жестокий ультиматум: либо совершить подвиг, о котором будут помнить, либо погибнуть, пытаясь его совершить.

— Мой господин предлагает своё участие в каком-либо большом деле, — произнёс Мирон Казимиров, фактически исполнявший обязанности адъютанта при отставном майоре Гриневиче.

Давыдов задумчиво посмотрел на него. Теперь предложение представлялось ещё интереснее. Человек, который самостоятельно собрал отряд, сумел наладить сопротивление и уже привлёк внимание французских жандармов, вполне мог оказаться полезным союзником.

— Что ж, — наконец произнёс подполковник, поднимаясь из-за стола. — Предлагаю вам договориться с моими людьми, каким образом будем держать связь и где удобнее встречаться.

Он подошёл ближе, внимательно посмотрел Мирону в глаза и добавил с лёгкой усмешкой:

— И ещё я хотел бы лично познакомиться с вашим, как вы изволите выражаться, господином. Не с командиром, заметьте, а именно с господином. Странно это все. Со своими крепостными воевать. Когда же обучить довелось. Или у вас не отряд, а сброд лесной?

Мирон Казимиров едва заметно улыбнулся. Похоже, он прекрасно понял, что именно заинтересовало знаменитого гусара, но предпочёл не комментировать.

— Полагаю, мой господин будет рад такой встрече, ваше высокоблагородие, — ответил он, почтительно склонив голову. — А что до сброда, то четыре отряда фуражиров положили. Еще и постреляли по колонам на дороге. Так что счет к французам выставили.

Денис Васильевич кивнул, уже мысленно прикидывая, какую пользу можно извлечь из неожиданного знакомства. И чем дольше он размышлял, тем сильнее крепло убеждение, что отставной майор Гриневич появился на его пути весьма своевременно.

Война принимала совсем иной оборот. Французы ещё сохраняли огромную силу, но уже не чувствовали себя хозяевами на захваченной земле. И если удастся объединить людей, знающих местность, умеющих действовать самостоятельно и не боящихся рисковать, неприятелю придётся несладко.

А уж славу, если она кому и достанется, Денис Васильевич намеревался делить исключительно по заслугам.

* * *

Можно было подумать, что в партизанском отряде, на свежем воздухе, посреди тихого, а временами даже кажущегося уютным леса, вполне получится устроить нечто вроде отдыха на природе. Выспаться, наесться вдоволь, посидеть возле костра, никуда не торопясь.

Ведь не нужно каждый день куда-то идти, спешить, убегать от французов или догонять их, стаптывая очередную пару сапог, которые в последнее время изнашивались с совершенно неприличной скоростью. Особенно после бесконечных переходов, стычек и ночёвок, когда утром просыпаешься с таким ощущением, словно тебя всю ночь колотили палками.

Но всё оказалось совсем не так. Суеты в нашем партизанском отряде хватало с избытком, причём суеты правильной, системной, подчинённой определённому порядку, но при этом щедро приправленной энтузиазмом, жаждой славы и, чего уж греха таить, некоторым стремлением к наживе.

Одни занимались лошадьми, другие приводили в порядок оружие, третьи куда-то отправлялись, возвращались, докладывали, снова уходили. Постоянно кто-нибудь кого-нибудь разыскивал, требовал, ругался, а порой и откровенно орал, особенно когда обнаруживалось, что необходимая вещь исчезла вместе с человеком, которому её доверили. И всё это происходило среди сосен, под птичье пение, и кваканье жаб, словно лес совершенно не замечал, что в его владениях расположился небольшой, но весьма деятельный военный лагерь.

Ну и стройки. Они не прекращались, словно бы мы собирались тут проводить зиму. Хотя уже была мысль у командования, чтобы занять какую небольшую деревушку под свои нужды. Но это возможно только если линия соприкосновения сдвинется сильно восточнее. Так что можно было услышать такое:

— Не приведи Господь и за то помолиться нужно, чтобы мы не жили в теплых деревенских избах.

Да, словно бы слова мазохиста, или закаленного моржа, жаждущего холода. Но, нет — нормальные люди так говорили, понимая, что в деревне мы окажемся, когда сильно спадет внимание французов к этим землям и оно сместится на Восток.

Так что строимся. Только туалетов, по моему, к слову, проекту поставили дюжину. Еще и учения… Ни минуты покоя. Ну или почти ни минуты.

Вечерние посиделки у Давыдова постепенно становились своего рода ритуалом перед каждым нашим выходом на боевое задание. Не то чтобы мы специально договаривались собираться, просто так уж получалось: к вечеру у подполковника оказывались офицеры, кто-нибудь приносил бутылку, начинались разговоры, споры, воспоминания, а затем неизменно возникало желание послушать песню.

Ну а учитывая, на какое именно задание мы собирались отправиться на этот раз, настроение у присутствующих было особенным. Все понимали, что предстоящая вылазка может закончиться чем угодно, и потому старались не говорить об этом слишком много. Лишь иногда чей-нибудь взгляд задерживался на огоньке свечи, и тогда становилось ясно, что человек думает вовсе не о завтрашнем успехе.

Глаза боятся, а руки делают — это в том числе и характер всего, что происходило на протяжении сегодняшнего дня. Все готовились к выходу, при этом старались не думать, что это же целый город отправляемся бить. По Сеньке ли шапка? Не надавила ли корона на головы королей лесных атак?

— Чёрный ворон, что ж ты вьёшься над моею головой… — негромко запел я, стараясь придать голосу ту самую надрывную грусть, которая почему-то особенно хорошо получалась именно тогда, когда самому становилось не по себе.

Гитары в руках не было, да она, пожалуй, и не требовалась. В шатре установилась такая тишина, что слышалось потрескивание свечного фитиля. Кто-то опустил голову, кто-то задумчиво смотрел перед собой, а один из офицеров, до этого весело рассказывавший какую-то историю, вдруг перестал улыбаться. Песня ложилась на настроение собравшихся настолько точно, словно была написана специально для людей, которые завтра снова отправятся навстречу смерти. И хотя никто из присутствующих не знал её целиком, желание подхватить оказалось почти непреодолимым.

Не переусердствовали бы. А то с таким упадническим настроением в бой идти тяжко.

— Ты добычи не добьёшься, чёрный ворон, я не твой… — продолжил я.

Несколько голосов осторожно повторили последние слова. Потом ещё несколько. Приходилось иногда чуть растягивать окончание строки, чтобы люди успевали запомнить и вступить вместе со мной. И удивительное дело: даже такое неуверенное подпевание делало песню сильнее. Особенно когда низкие мужские голоса вдруг сливались в один, а затем снова затихали, предоставляя мне продолжать одному.

Это были эмоции. Каждый представлял себя таким вот воином, который смотрит за птицей. Переживали.

Я пел и видел лица. У Давыдова исчезла привычная насмешливая улыбка. Есаул Авсей Матвеевич сидел неподвижно, положив большие ладони на колени, и смотрел куда-то поверх моей головы. Наверняка каждый вспоминал кого-то своего: жену, мать, оставленную дома невесту или товарища, которого