Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Наверное, именно в такие минуты особенно остро ощущалось, насколько странную жизнь я теперь веду. Сижу в лесном шатре среди офицеров русской армии, пою песни, которые ещё не написаны, собираюсь на очередную опасную вылазку и одновременно думаю о людях, находящихся далеко отсюда. О тех, кого хотелось бы просто увидеть живыми и здоровыми. Без всяких подвигов, наград и громких побед.

— Давай, брат, эту песню про коня в поле! — неожиданно попросил есаул Авсей Матвеевич, прерывая мои размышления.

Он чуть подался вперёд, и на его суровом лице появилась почти мальчишеская улыбка. Видно было, что казак давно собирался попросить именно эту песню, но всё не решался перебить остальных. А теперь, когда тишина затянулась, воспользовался случаем.

Я посмотрел на присутствующих. Судя по оживившимся лицам, никто не возражал. Более того, офицеры явно ожидали, что сейчас прозвучит ещё одна неизвестная им песня, которая непременно оставит на сердце невидимую царапину. Саму песню про коня знал пока только есаул, но остальные уже были готовы слушать всё, что я предложу. Ведь ещё ни разу не случалось, чтобы моё исполнение вызвало снисходительную улыбку вместо восторга.

— Про коня, значит? — переспросил я, стараясь вернуть себе прежнее настроение. — Ну что ж, Авсей Матвеевич, раз уж просите, отказать не могу. Только предупреждаю: опять за душу возьмёт.

— А ты бери, брат, бери! — отозвался казак, широко улыбнувшись. — На то она и душа, чтобы её иногда трогали. Но для тебя только душа. Иное трогать не позволю.

Давыдов рассмеялся, кто-то придвинулся поближе, а я на мгновение прикрыл глаза, вспоминая мелодию. Эта песня была совсем другой. В ней тоже присутствовала грусть, но не та безысходная, что заставляла думать о смерти. Скорее тихая, светлая тоска по родной земле, по бескрайним просторам и чему-то такому, что невозможно объяснить словами, но каждый русский человек почему-то понимает сразу.

Я вдохнул, посмотрел на есаула и негромко начал:

— Выйду ночью в поле с конём…

От автора:

В юности он платил сорок рублей в час за варкрафт в компьютерном клубе. В сорок пять охраннику с раком лёгких Система дала игру даром, только платить придётся иначе.

https://author.today/reader/664672/6420529

Смоленск.

9 августа 1812 года.

Пётр Иванович Багратион пребывал не просто в приподнятом настроении. На самом деле ему стоило немалых усилий скрывать те ураганные эмоции, которые бушевали внутри. Свершилось то, о чём он мечтал уже давно и к чему стремился, пожалуй, с тех самых пор, как его, весьма амбициозного и, по мнению многих, лучшего ученика Александра Васильевича Суворова, начали воспринимать не просто как храброго генерала, а как человека, способного самостоятельно вести армии.

Он стал главнокомандующим русскими войсками! Пусть пока лишь исполняющим обязанности, но разве это так уж важно? Главное, что теперь именно ему предстояло принимать решения, отдавать приказы и, если Господь будет милостив, привести русскую армию к победе над самим Наполеоном.

Правда, имелось одно обстоятельство, несколько омрачавшее радость. Последнее сражение выиграл не он. И многие генералы прекрасно видели, что Барклай де Толли практически игнорировал некоторые пожелания князя Багратиона, а порой так и требования нынешнего командующего.

Хуже всего было то, что Пётр Иванович понимал: начни он тогда контратаку, как предлагал, она вполне могла захлебнуться. Французские корпуса ещё недостаточно глубоко втянулись в русские позиции, чтобы артиллерия смогла нанести им действительно сокрушительный урон, а резервы неприятеля сохраняли возможность вмешаться в сражение.

Но признаваться в этом даже самому себе князю совершенно не хотелось. Он ведь тоже выиграл бы битву! Возможно, другим манёвром, не этим барклаевским, осторожным и выверенным, а своим, решительным, с ударом в самое сердце неприятельского построения.

Не сменно в авангарде, постоянно на острие атаки, Багратион давно приобрёл репутацию человека, который умеет начинать сражения и побеждать. Именно таким его знали солдаты, таким представляли придворные и многочисленные петербургские «салонные» патриоты.

Никто из них, впрочем, не мог толком объяснить, почему русские вообще отступают и зачем избегают генерального сражения. «Салонным генералам», которые, разумеется, никакими генералами не являлись, казалось совершенно очевидным, что этот выскочка Барклай, едва ли не безродный и уж точно не прославленный столькими победами, просто неспособен стать настоящим вождём армии.

То ли дело князь Багратион, потомок грузинских царей, герой стольких сражений, любимец самого Суворова! Еще разговаривали на счет того, что Кутузов мог бы возглавить русскую армию. Все же неплохо он воевал с османами, до того был там послом, хитрым, изворотливым, что тоже вменялось почему-то в воинские заслуги Михаила Илларионовича Кутузова.

На всех приемах видных домов Петербурга, да и Москвы, армию буквально «гнали» в бой. Конечно же разговорами и порой криками делали это. Некоторые, так и вовсе… до чего дошло… отказались от французского вина на приемах и обедах.

Императору постоянно капали на уши, убеждая, что необходимо что-то делать, что бесконечное отступление неприлично и что Александр Павлович теряет своё величие в глазах подданных и всей Европы.

Последний довод ранил государя особенно сильно. Настолько, что он постепенно забыл собственные обещания, данные Михаилу Богдановичу Барклаю де Толли. А ведь в приватных беседах император заверял командующего, что защитит его от любых нападок, поддержит перед генералами и позволит делать своё дело, не оглядываясь на недовольных.

Александр Павлович, путь и не желал свои подписи ставить под документами Барклая, но заверял, что всячески поддержит, что считает правильной стратегию «выжженной земли».

Спросил бы Барклай-де-Толли, как обошлись с любимчиком царя, Михаилом Михайловичем Сперанским, которому император так же клялся в любви и во всемерной поддержке многих начинаний гениального чиновника и новатора. Ссылка… забвение… Но кто же станет осуждать государя? Так, может только чуть-чуть. И то в кругу особо близких людей.

Так что теперь об этих обещаниях Барклаю предпочитали не вспоминать, даже те, кто был уверен, что подобное имело место быть.

И Багратион прекрасно понимал, что Александр Павлович вряд ли когда-нибудь публично подтвердит свои прежние слова. Удобнее было найти виновного, возложить на него ответственность за отступление и предоставить армии нового командующего, которого столь настойчиво требовало общественное мнение.

Впрочем, самому Петру Ивановичу от этого становилось не по себе. Он слишком хорошо понимал, что приложил руку к происходящему. Если бы не его собственные усилия и старания тех генералов, которым он вовремя не дал по рукам, если бы не многочисленные реляции, отправленные не только императору, но и влиятельным покровителям в Петербурге и Москве, всё могло сложиться иначе.

Да