Солдат Отечества 5 - Денис Старый
А партизанское, закрытое общество имело свои законы, порой противоречащие имперским. Тут было, но все больше стиралось сословность. Уже то, что и я и Авсей на таких посиделках становились завсегдатаями — доказательство тому. Тут рождалось некое братство. Почти во всем, если бы в нашей бочки с медом не было одной дерьмовой ложки отвратной субстанции.
Поручика Шадрина, казалось, только раздражали наши песни, настроение. Он морщился, кривился, все не так и не то. Как его, не убивая физически, уничтожить? Ответа не было. Надеюсь, что пока.
Когда прозвучали последние слова, никто некоторое время не нарушал тишины. Даже обычно словоохотливый Давыдов не сразу нашёлся с ответом. Он провёл ладонью по усам, посмотрел на меня и покачал головой.
— Сердце рвётся на куски, — наконец произнёс Денис Васильевич, и в голосе его не было ни тени обычного шутовства. — Ну что ты за человек, Белявин? Ведь вроде бы собрались вечер приятно провести, а ты так спел, что хоть сейчас завещание пиши.
Как же! Приятно! Сразу по входу в шатер атмосфера прибивает и хочется рыдать.
Вот и сейчас. Кто-то невесело рассмеялся, но смех быстро затих. Трагикомедия. Слишком уж близкой оказалась тема. Я и сам почувствовал, что несколько перестарался с настроением, хотя изначально именно такого впечатления и добивался. Пожалуй, в нынешнем положении любая песня о смерти воспринималась значительно острее, чем в моей прежней жизни, когда после подобных посиделок все спокойно расходились по домам.
А ведь эту песню я долгое время считал народной. Причём настолько древней, что люди начала девятнадцатого века вполне могли её знать. Но память, как назло, иногда подбрасывала совершенно неожиданные сведения. Вот и сейчас перед глазами словно возникла картинка из прежней жизни, а вместе с ней — обрывок разговора о том, что песня на самом деле появилась значительно позже 1812 года.
Нет, никакой мистики здесь не было. Не слышал я таинственных голосов из будущего, и уж тем более не разговаривала со мной невидимая колонка с искусственным интеллектом. Просто память порой вела себя удивительно странно. Вроде бы давно забыл какой-нибудь разговор, случайно услышанный много лет назад, а потом вдруг вспоминал не только сказанное, но даже обстановку, в которой это происходило. Причём слова словно произносил кто-то совсем рядом, хотя на самом деле человек находился где-то далеко, в другой жизни, которой для меня уже не существовало.
Так что на эту песню я всё-таки решился. Как, впрочем, и на некоторые другие.
— Так, может, ваше высокоблагородие, не стоит больше сердце рвать? — произнёс я, обращаясь к Давыдову. — Завтра ведь в поход отправляемся. А то ещё передумаете брать меня с собой, решив, что от моих песен одна тоска да преждевременная седина.
— Не дождёшься! — усмехнулся подполковник, постепенно возвращаясь к привычному настроению. — Теперь уж без тебя никуда. Кто нам ещё перед боем душу выворачивать станет? Нынча расчувствуемся, сил на то не останется в бою. Только бить неприятеля, а не думать о стороннем.
Я улыбнулся вместе с остальными, но внутри неожиданно почувствовал смущение. Причём смущение какое-то почти греховное, словно меня застали за занятием, которым порядочному человеку следовало бы стыдиться. А ведь причина была проста: мне нравилось происходящее. Нравилось, что люди слушали меня, что ждали новых песен, что даже знаменитый Денис Давыдов, сам поэт и человек далеко не последний в военном обществе, смотрел с таким искренним восхищением.
Вот ведь тщеславная я особа!
Никогда прежде не считал себя человеком, настолько падким на чужое внимание. Хотя, если уж совсем откровенно, и в прошлой жизни любил оказываться в центре компании. Просто тогда это воспринималось совершенно естественно. А сейчас, когда вокруг сидели люди, многие из которых завтра могли погибнуть, желание купаться в лучах славы казалось мне чем-то неправильным. Но избавиться от него не получалось.
И всё же особенно приятно было другое. На меня смотрели как на своего. Не как на странного человека с непонятными знаниями и необычными привычками, не как на выскочку, которому слишком многое удаётся, а как на товарища. Некоторые офицеры, ещё недавно относившиеся ко мне с явной настороженностью, теперь улыбались совершенно открыто. И это ощущение неожиданно оказалось куда важнее любых похвал.
Ведь даже в прежней жизни существовало негласное правило: стоит парню сесть во дворе с гитарой и начать хорошо петь, как отношение к нему немедленно меняется. Девчонки стараются устроиться поближе, прислушиваются, улыбаются, а порой и словно случайно прижимаются коленками к его ногам. Но не только они. Даже самые заядлые хулиганы, местные заводилы, которые ещё недавно могли смотреть на музыканта свысока, вдруг начинали относиться к нему с уважением. Мол, если кто обидит, только скажи, мы разберёмся. Потому что играешь ты, брат, здорово.
У меня, правда, всё было несколько иначе. В своей юношеской компании я как раз и являлся тем человеком, который мог после хорошей песни пообещать другому, что теперь его никто не тронет. Сам пел, сам играл, сам пользовался вниманием девчонок, которые старались усесться поближе. И сейчас эти воспоминания всплывали с такой отчётливостью, что на мгновение я почти почувствовал запах летнего вечера, услышал знакомые голоса и увидел лица людей, оставшихся в прошлом.
Как там мои девчонки?
Мысль пришла неожиданно и сразу испортила настроение. Ведь в этой жизни тоже были женщины, за которых я отвечал. И если здесь, среди офицеров, мог позволить себе петь, шутить и наслаждаться всеобщим вниманием, то где-то далеко находилась та, которой я обещал защиту. Женщина, попросившая у меня помощи и поверившая, что я способен её предоставить. А я сейчас по сути ничего не мог для неё сделать.
От этого становилось особенно скверно. Ведь можно сколько угодно изображать из себя человека необыкновенного, удивлять окружающих знаниями и умениями, но какой во всём этом толк, если не способен защитить того, кто тебе дорог? Я невольно сжал пальцы, стараясь прогнать неприятные мысли, однако они возвращались снова и снова. В памяти возникало её лицо, голос, взгляд, с которым она обращалась ко мне. И каждый раз становилось стыдно за собственное бессилие.
А как там моя Аглаюшка?
Сестрёнка тоже не выходила из головы. Достаточно ли уважают меня егеря, чтобы не допустить никакой обиды в отношении красавицы сестры? Не обидит ли кто словом, не воспользуется ли её добротой? Она ведь привыкла заботиться о других, зачастую совершенно забывая о себе. И хотя разумом я понимал, что Аглая вовсе не