Солдат Отечества 5 - Денис Старый
Эх, нет на Багратиона достойного противника в умении кружевного плетения интриг. Далеко пока еще Кутузов, который мог бы дать несколько уроков Багратиону в этом деле.
Пётр Иванович перебирал многочисленные бумаги и буквально утопал в них. Это была самая ненавистная часть новой должности. На столе громоздились донесения, ведомости, распоряжения, записки интендантов и командиров корпусов. Одни требовали пополнений, другие просили лошадей, третьи жаловались на недостаток пороха, четвёртые доказывали, что без немедленной выдачи жалованья армия непременно развалится. И каждый считал своё дело самым важным.
— Как и зачем всё это нужно было ему? — пробормотал князь, отодвигая очередную ведомость и с раздражением глядя на исписанные листы. — Есть же квартирмейстерство! Пусть они и занимаются! Барклай — бездарность. Он интендант больше, чем военный.
Теперь он начинал понимать, сколько бумажной и вообще бюрократической работы выполнял его предшественник. Причём выполнял, судя по всему, весьма добросовестно. Багратион раздражённо провёл ладонью по лицу, затем потянулся за следующей папкой, надеясь обнаружить в ней хоть что-нибудь интересное.
Нет, Пётр Иванович не был плохим человеком, как могло показаться любому, кто вошёл бы сейчас в кабинет командующего объединённой армией и услышал его высказывания. Он был человеком со всеми присущими людям достоинствами и недостатками. Храбрость, честолюбие, благородство, вспыльчивость, великодушие и обидчивость порой прекрасно уживались в нём, порой вступая в самое ожесточённое противоборство. Да и кто вообще сказал, что прославленный герой непременно должен быть сказочным рыцарем без страха и упрёка?
— Так… А вот бумаги Второй Западной армии, — произнёс он, наконец обнаружив интересующую папку. — Где переписка? Где реляции Барклая обо мне?
Князь искал вовсе не сведения о снабжении или передвижениях войск. Ему хотелось найти хоть что-нибудь компрометирующее Барклая де Толли. Например, письмо, в котором тот ругал бы Багратиона, подвергал сомнению его способности или хотя бы позволял себе оскорбительные замечания.
Тогда стало бы легче. Тогда можно было бы сказать самому себе, что Михаил Богданович тоже не отличался особенным благородством и заслужил свою участь.
— Не то! И это не то! — раздражённо комментировал князь, отбрасывая одну бумагу за другой.
В папке обнаружилась обширная переписка между штабами Первой и Второй Западных армий. Здесь же находились записки самого Барклая, посвящённые действиям соединений, которыми ещё недавно командовал Багратион. Князь читал их внимательно, временами возвращаясь к уже просмотренным строкам. Но всякий раз обнаруживал лишь деловые замечания, оценки обстановки и вполне справедливые рассуждения о положении войск. Иногда Барклай выражал несогласие с действиями Второй армии, однако делал это настолько корректно, что придраться было совершенно не к чему.
«А вот если бы он порылся в моих бумагах,» — подумал Багратион, чувствуя неприятный укол совести, — «для Михаила Богдановича это стало бы весьма скверным открытием».
Князь ведь писал. И немало. Была у него переписка и с Кутузовым, человеком значительно более хитрым, чем сам Багратион. Михаил Илларионович умел выражать своё мнение так, что при необходимости любое его письмо можно было истолковать совершенно противоположным образом. Лишь незначительные намёки позволяли понять, что Кутузов разделяет недовольство князя и считает Барклая человеком, чуждым верхушке русской армии. Но прямых обвинений старый лис избегал, предпочитая предоставлять другим возможность высказываться откровеннее.
Прошло ещё минут пятнадцать. Багратион откинулся на спинку кресла с таким видом, словно только что участвовал в важнейшем генеральном сражении и едва сумел выбраться из самой кровавой его части.
Перебор бумаг утомил его значительно сильнее, чем многочасовая верховая езда. Но хуже всего было то, что он так и не нашёл ни одной зацепки, ни одного крючка, на который можно было бы подвесить собственную совесть и избавиться от неприятного чувства вины.
Барклай не писал о нём ничего дурного. По крайней мере, в просмотренных документах. И это раздражало ещё сильнее, чем откровенная брань. Князь уже представлял, какой позор предстоит пережить Михаилу Богдановичу, когда на него начнут сваливать все предыдущие неудачи русской армии. Причём наверняка найдутся люди, которые станут делать это с таким усердием, словно лично присутствовали при каждом отступлении и заранее знали, как следовало поступить.
Самое неприятное заключалось в другой мысли, которую Багратион старательно от себя отгонял. Если теперь какие-нибудь неудачи случатся уже при его командовании, всегда можно будет объяснить их ошибочной, а то и преступной системой, созданной предшественником. Мол, исправить накопившиеся недостатки за несколько дней невозможно, требуется время, а потому не следует требовать от нового командующего немедленных чудес. Мысль была настолько удобной, что князю стало противно от самого себя.
Он посмотрел на стоявший неподалёку, у дивана, на круглом белом столике с изящными ножками, графин с вином, но пить почему-то расхотелось. При всей своей огненной натуре, при всей любви к женщинам, весёлым застольям и шумному обществу Багратион привык справляться с настоящими тревогами самостоятельно. Вино могло развеселить, женщина — отвлечь, а приятная беседа — заставить забыть неприятности, но ни одно из этих средств не помогало, когда приходилось оставаться наедине с собственной совестью.
И всё же переключиться на что-нибудь было необходимо. Иначе он рисковал окончательно возненавидеть не только эти бумаги, но и самого себя.
В дверь негромко постучали.
— Господин командующий, — произнёс вошедший личный адъютант Багратиона.
Пётр Иванович поднял на помощника усталые глаза. Перед ним стоял молодой офицер, отличавшийся почти неправдоподобной невозмутимостью. Казалось, даже если бы в кабинет внезапно влетело французское ядро, адъютант лишь слегка поправил бы воротник и сообщил о случившемся с той же спокойной обстоятельностью, с какой докладывал о прибытии очередного курьера.
— Что-то важное? — спросил князь, не скрывая раздражения.
— Отнюдь, ваше сиятельство, — ответил адъютант. — Девица, о которой вам докладывали. Прикажете отправить её прочь?
Этот офицер сильно отличался от Дениса Давыдова, некогда служившего адъютантом у Багратиона. Две эмоциональные натуры, два человека, умевших глубоко и ярко чувствовать, едва ли могли долго уживаться рядом. Именно поэтому князь в своё время и отправил приятеля в Ахтырский полк.
Нынешний же помощник был собранным, исполнительным и обладал удивительной способностью держать в памяти множество цифр, расписание встреч, докладов и прочих дел, от которых у самого командующего уже начинала болеть голова.
— Какая ещё девица? — переспросил Багратион, пытаясь вспомнить.
— Та самая, ваше сиятельство. Арестантка, обвинённая в воровстве, которая,