Солдат Отечества 5 - Денис Старый

— На червя поймаем…

— Иван, заткнись! — я был уже готов и ударить его.

— Ну так а чем поможем? — спросил он.

Я ничего не ответил, поскольку сам находился в изрядном напряжении. Карп пока ещё держался за натянутую верёвку, но было видно, что силы его не безграничны. Течение сносило парня в сторону, мокрая одежда тянула вниз, а он, отчаянно перебирая руками, пытался удержать голову над водой. Плавать-то Карп не умел, и сейчас это обстоятельство могло стоить ему жизни. Я видел, как он несколько раз захлёбывался, выплёвывал воду и вновь судорожно хватал воздух широко раскрытым ртом.

— Карп, не дёргайся! — заорал я, стараясь перекричать шум воды. — Держись за верёвку! Помощь идёт!

Но он то ли не слышал, то ли уже ничего не соображал от страха. В какой-то момент его пальцы начали разжиматься, и я почувствовал, как неприятно похолодело внутри. Ещё мгновение, и течение подхватит парня, утащит вниз, а там уже попробуй его отыщи. Даже если успеем добраться, не факт, что живого.

К счастью, рядом оказался один из людей отставного майора Гриневича. Небольшая лодка, на которой двое рослых парней работали вёслами, как раз проходила неподалёку, контролируя переправу. Увидев происходящее, старший что-то крикнул гребцам, и те налегли на вёсла с такой силой, что лодка буквально рванулась наперерез течению. Мужчина перегнулся через борт, ухватил Карпа за воротник и вместе с товарищами втащил его внутрь. Тот рухнул на дно, закашлялся, выплёвывая воду, а затем неожиданно начал смеяться. Смех получился какой-то дикий, нервный, почти истерический.

— Живой! — облегчённо выдохнул кто-то из наших.

Я тоже почувствовал, как отпускает напряжение, и только теперь заметил, что всё это время до боли сжимал кулаки. Ещё немного, и пришлось бы объяснять себе, каким образом мы умудрились потерять бойца, даже не добравшись до противника. Причём не в бою, не под французскими пулями, а при самой обыкновенной переправе через реку.

Да и кого! Карп еще рядовой, но я ставлю его выше. Мне не хватает унтеров для управляемости отрядом егерей. Так что тут и человеческое отношение и циничный прагматизм.

Переправа через Днепр оказалась самым тяжёлым испытанием за весь переход. Если бы не люди майора Гриневича, с которыми мы соединились сегодня утром, пришлось бы значительно хуже. Они заранее подготовили место, протянули через реку толстую верёвку, соорудили несколько больших плотов и навалили деревьев, чтобы можно было собрать ещё как минимум три.

Впрочем, мы именно так и планировали операцию. Если бы не партизанский отряд отставного майора, пришлось бы заранее выделять людей из собственного состава, а значит, терять время и силы.

Нет, ну не партизаны мы, а целое многофункциональное подразделение! Кавалерия у нас имеется, конная пехота тоже, вроде драгун, только егеря. А теперь выясняется, что и инженерные части присутствуют. Причём работают они настолько уверенно, словно всю жизнь только тем и занимались, что наводили переправы для больших воинских соединений.

Вынужденная остановка после переправы оказалась весьма кстати. Во-первых, требовалось разведать окрестности, во-вторых, дать людям и лошадям хоть немного отдохнуть. Наших егерей теперь никто особенно не трогал. На нас даже посматривали с некоторым сочувствием, словно на малых детей, которых родители по собственной прихоти заставили пешком взбираться на высокую гору.

Я, впрочем, совершенно не возражал против подобного отношения. У каждого своя специфика, и я был уверен, что устрой мы сейчас хороший кросс, причём километров на десять, ни казаки, ни гусары за нами не угнались бы.

— И по меткости стрельбы только некоторые казаки приближаются к нашему уровню, — бурчал Тихон, выжимая мокрую рубаху.

Да, мы пока были не самыми лучшими всадниками, и слава богу, что хотя бы не слишком замедляли продвижение конного диверсионного отряда. Зато во всём остальном мои ребята могли дать фору многим. Особенно когда дело касалось передвижения пешком, скрытного подхода и стрельбы.

— Нет, ну ладно казаки, — продолжал возмущаться Ванька. — У них это в крови. Они своих детей, наверное, ещё ходить не научившихся в седло сажают…

— Ну ты загнул! — усмехнулся Тихон. — Гусаров что? Тоже в седло с малолетства?

— А ты не перебивай! — огрызнулся Балагур, причём на этот раз не особенно добродушно. — Меня другое злит. Даже крестьяне из отряда майора и те идут споро, словно всю жизнь верхом ездили. А мы будто не на конях, а на коровах передвигаемся!

Я слушал этот разговор вполуха, с гораздо большим интересом поглядывая на собственную одежду. Мокрая рубаха неприятно липла к телу, штаны отяжелели, а сапоги при каждом шаге издавали подозрительное хлюпанье. Оставалось надеяться, что за выделенные нам сорок минут отдыха, ну максимум за час, одежда хотя бы немного просохнет. Солнце уже начинало припекать, но после холодной речной воды я всё равно чувствовал неприятную дрожь.

Впрочем, ответ на вопрос, почему крестьяне майора столь уверенно держатся в седле, у меня имелся. Я успел поговорить с самим Гриневичем, и тот охотно поделился своей историей.

— Так я же как в отставку вышел, деньги у меня имелись, — рассказывал майор. — Вот и покупал крестьян таких, которые к службе годились бы. Ну и обучал их в поместье. Маршировать заставлял, с оружием обращаться, верхом ездить. Как в воду глядел, пригодились мои занятия!

Редкий случай, когда блажь помещика, тоскующего по военной службе, оказалась не просто безобидной причудой, а весьма полезным делом. Заставлять собственных крестьян маршировать, изучать оружие и совершать конные переходы — занятие, мягко говоря, необычное.

Вряд ли сам отставной майор мог предполагать, что когда-нибудь его маленькое воинство действительно пригодится. Хотя кто знает? Возможно, начнись какая-нибудь война, Гриневич и без французского нашествия попытался бы пристроить своих людей к действующей армии.

Надо будет как-нибудь подробнее расспросить отца Анны.

Аннушка… Странное дело, но теперь, когда я называл её так даже мысленно, вроде нежно, но прежнего трепета уже не возникало. И нежность, которая ещё недавно заставляла сердце биться быстрее, словно куда-то исчезла. Мне даже становилось немного неловко от воспоминаний о собственных признаниях и о том, как я, наверное, выглядел со стороны. Неужели действительно настолько потерял голову? Хотя почему потерял? Я ведь не волочился за девушкой, не унижался, не выпрашивал её расположения. Наоборот, поступил достаточно дерзко, когда признался в своих чувствах.

И всё же что-то изменилось. То ли сама Анна стала другой в моих глазах, то ли я наконец начал смотреть на происходящее трезвее. А может, просто устал. Война вообще имеет удивительное свойство быстро расставлять всё по местам. Когда каждый день