Солдат Отечества 5 - Денис Старый
И самое неприятное заключалось в том, что они действительно не были одинокими. К моему разочарованию, жизнь в городе не остановилась. Пусть не кипела прежним ключом, но продолжалась. Крестьяне, несмотря на французскую оккупацию, по-прежнему ехали в Горки, вероятно, чтобы что-нибудь продать, купить или решить собственные хозяйственные дела. Словно смирились с тем, что французы теперь здесь хозяева.
Понимать их я отказывался наотрез. На войне для солдата всё должно быть однозначно. Если перед тобой враг, значит, он исключительно враг. А те, кто добровольно сотрудничает с неприятелем, — отступники, как сказали бы в будущем, коллаборационисты. Конечно, разумом я понимал, что крестьянам необходимо кормить семьи, доставать соль, железо, ткань и прочие вещи. Но стоило начать учитывать все эти обстоятельства, как привычная картина мира немедленно распадалась на множество неприятных оттенков.
Когда на войне появляются краски, чёрное становится сероватым, а белое — мутным, приходится слишком много думать. А мне сейчас хотелось размышлять только о том, как победить. И желательно сделать это с наименьшими потерями среди своих людей.
Густого тумана в низине перед городом не было, но отдельные белёсые клочья ещё цеплялись за траву и кустарник. Иногда они наползали на одну из наших телег, ненадолго скрывая колёса и ноги лошадей. Солнце уже вступило в свои права, и день обещал быть жарким во всех смыслах. Воздух постепенно нагревался, над дорогой начинало дрожать марево, а где-то неподалёку настойчиво стрекотали кузнечики.
Хуже всего ждать и догонять. Хотя догонять — смотря кого. Французов я бы сейчас с большим удовольствием догонял и разил, особенно если бы они вздумали удирать от нас. А вот ожидание действительно оказалось тяжёлым испытанием. Минуты тянулись бесконечно, и даже лёгкий ветер, шелестевший листвой ближайших деревьев, казалось, замедлил своё движение.
Я несколько раз проверил оружие, поправил ремень, убедился, что пистолет свободно выходит из кобуры, и снова посмотрел в сторону дороги. Сердце билось ровно, но где-то внутри постепенно нарастало неприятное напряжение. Хотелось действовать, двигаться, отдавать приказы, лишь бы не сидеть в кустах, ожидая неизвестно чего. Я даже начал раздражаться на собственных егерей, которые, наоборот, выглядели совершенно спокойными.
Потому когда наконец прозвучала команда на выдвижение, я почувствовал себя так, словно кто-то ударил в колокол прямо возле моего уха.
— Карп, со своим десятком выдвигаешься вперёд! — немедленно приказал я, поднимаясь с земли.
Карп, явно желавший реабилитироваться за свою недавнюю беспомощность на переправе, подхватился с такой поспешностью, словно только и ждал моего приказа. Он тут же начал подгонять выделенных ему егерей, причём, как мне показалось, даже излишне строго. Впрочем, я не вмешивался. Пусть парень докажет прежде всего самому себе, что умеет не только барахтаться в Днепре, но и командовать людьми.
Все десять бойцов уже были облачены в маскировочные халаты. В высокой траве такие халаты позволяли передвигаться почти не пригибаясь. Со стороны казалось, будто по полю ползёт какой-то странный кустарник, причём временами достаточно быстро. На этом и строился расчёт: подобраться как можно ближе к дороге и французскому посту, который нам предстояло уничтожить прежде, чем конная группа начнёт прорыв.
Французское охранение располагалось на четырёх основных дорогах, ведущих в город, непосредственно перед первыми постройками. Причём охранение было усиленным. Не менее двадцати пяти солдат на каждом въезде, а возможно, и больше. Для обычного тылового городка подобные меры выглядели чрезмерными, особенно если учесть, что французский гарнизон, по нашим сведениям, насчитывал около семисот человек.
Это служило ещё одним подтверждением того, что в Горках находится нечто весьма важное и ценное. Я очень рассчитывал, что ценность охраняемого объекта выражается в понятных материальных категориях. Золото, серебро, деньги, драгоценности — всё это меня вполне устроило бы. В конце концов, ради уничтожения очередного склада с сапогами и солдатскими мундирами вряд ли стоило затевать столь сложную операцию.
Держать круглосуточное охранение сразу на четырёх дорогах, задействовав для этого не менее сотни солдат из предполагаемых семисот, да ещё в местности, которая давно превратилась в устойчивый тыл армии Наполеона, — решение странное. Здесь пока почти не шалили партизаны. Или мы просто ничего об этом не знали. Но в любом случае французы явно чего-то опасались.
Карп со своими людьми быстро продвигался через высокую траву. Я наблюдал за ними, стараясь не упускать из виду ни одного движения. До дороги оставалось всё меньше, и теперь можно было различить французских часовых возле шлагбаума. Один сидел на бревне, положив ружьё рядом, второй разговаривал с крестьянином возле телеги, третий прохаживался по обочине. Остальные, по всей видимости, находились в ближайших постройках.
Наши разведчики уже сообщили, что французы охотно берут мзду за пропуск крестьянских телег. Именно поэтому люди Гриневича, которые должны были проникнуть в город и направиться к комендатуре, прихватили с собой немного серебра. Взятка, как оказалось, была универсальным средством решения вопросов не только в моём времени, но и в начале девятнадцатого века.
Карп остановил десяток в высокой траве. Бойцы начали занимать позиции, осторожно выдвигая ружья вперёд. Я видел, как один из них приподнялся на колено, другой лёг почти плашмя, а третий, выбрав небольшой просвет между кустами, долго примерялся, прежде чем окончательно устроиться. Всё происходило быстро и без лишней суеты. Молодцы, ничего не скажешь.
Я поднял руку, давая своим егерям приготовиться. Позади послышался тихий звон сбруи, кто-то успокаивающе похлопал лошадь по шее. Мой Буян переступил с ноги на ногу, мотнул головой и недовольно фыркнул, словно уже заранее выражал сомнение в разумности предстоящего предприятия. Я погладил его по холке, стараясь успокоить не столько коня, сколько самого себя.
До начала оставались считаные мгновения.
Именно сейчас, когда всё было готово, мне вдруг стало страшно. Не за себя даже, хотя умирать совершенно не хотелось. За ребят. За Карпа, который едва не утонул несколько часов назад, а теперь лежал в траве перед французским постом. За Тихона, Ефима, Ваньку, за всех тех, кого я уже привык считать своими. Ведь достаточно одному французу случайно заметить движение, поднять тревогу, и наша тщательно подготовленная операция может превратиться в самую обыкновенную мясорубку.
Я заставил себя отогнать эти мысли. Сейчас уже поздно сомневаться. Да и мы все солдаты своего Отечества. Значит под Богом ходим и в любой момент можем погибнуть.
— Вперёд! — скомандовал я,