Солдат Отечества 5 - Денис Старый

И эти слова предназначались не только моим егерям, но и мне самому.

— Бах! Бах! — прозвучали вдали выстрелы.

Казаки вступили в бой.

— Ба-ба-бах! — прогремел взрыв.

Люди Гриневича сработали и одна из казарм должна была сильно повредиться.

Мы рискнули и брали город по свой контроль.

Город Горки.

13 августа 1812 года.

Мы шли вперед. По сторонам от нас слышались звуки ожесточённого боя. Ружейная пальба то усиливалась, сливаясь в сплошной треск, то ненадолго стихала, чтобы спустя несколько мгновений вспыхнуть с новой силой.

Где-то кричали люди, доносился топот копыт, а над крышами домов уже поднимались серые клубы порохового дыма. Всё это означало, что просто прорваться нахрапом в Горки не удалось и, скорее всего, у нас уже имелись потери. У нас — это у всего отряда Давыдова и у наших союзников под началом отставного майора Гриневича.

По самым скромным подсчётам, французский гарнизон вместе с охраной особого обоза должен был насчитывать не меньше семи сотен солдат и офицеров. Если противник сумеет организоваться, собрать разрозненные подразделения и понять, насколько нас мало, вернее меньше, чем их, то очень быстро из охотников мы превратимся в дичь.

Французы начнут вытеснять нас из города, перекроют дороги, и тогда придётся думать уже не о трофеях, а о том, как бы самим выбраться живыми. В этом и были главные страхи перед операцией — не попасть в ловушку самим.

Пока же мой отряд в бой ещё не вступил, и я намеревался использовать это преимущество с максимальной пользой. И понятно, что делать так, как гусары и казаки, которые собирались быстро, лихо, прорваться к центру, ошеломить противника и просто начать всех вырезать. Ну и сделать это при поддержке людей и того хаоса, что сеют казалось бы крестьяне, но на самом деле бойцы Гриневича.

Гремели взрывы. Подрывались известные места массового пребывания солдат противников, условно казармы. Но нашлись те, кто встал на пути кавалерии. И у нас такие должны быть. Видимо французы выставили заслоны на подходах к главному дому города и месту хранения чего-то важного.

Где-то впереди снова грохнуло, причём настолько сильно, что даже под ногами словно дрогнула земля. Я невольно пригнулся, а Буян вскинул голову, недовольно захрапел и дёрнул поводья.

Судя по звуку, взорвалось нечто весьма основательное, и мне очень хотелось верить, что не зря, а вместе с этим взрывом отправилось на тот свет немало французов. Правда, почти сразу раздался другой грохот, более резкий и короткий, после которого я отчётливо расслышал характерный свист ядра. Вот это уже была пушка. Причём стреляли, судя по направлению, там, где пытались пробиться казаки вместе с частью людей майора Гриневича.

— Спешиться! Отдать поводья! — приказал я, резко подняв руку, и егеря тут же начали соскакивать с коней.

Подобный манёвр мы отрабатывали неоднократно, и хотя в седле мои люди держались похуже казаков и гусар, по организованности наше небольшое, но весьма гордое подразделение точно не уступало ни тем ни другим.

Каждая шестёрка, состоявшая из двух объединённых троек, имела своего коновода, который при необходимости забирал лошадей товарищей. Остальным не приходилось думать, куда девать поводья, успеют ли они привязать коня и не ускачет ли тот при первом же выстреле.

Поэтому спешились мы быстро, без толкотни и ругани, после чего бойцы принялись проверять оружие, подтягивать ремни и готовиться к дальнейшей работе. Впереди находилась площадь, но звуки боя доносились с других подходов к ней. Я вполне логично предположил, что если на соседних улицах наши товарищи уже наткнулись на французские заслоны, то и нас наверняка ожидало нечто подобное. Тем более что местность здесь благоприятствовала обороне: узкая улица, каменные дома, заборы и практически полное отсутствие возможности обойти противника верхом.

— Есть, Платон, есть! — неожиданно раздался сверху голос Ефима, который уже успел забраться на крышу ближайшего дома. — Тридцать пять солдат, может чуть больше! Стоят поперёк улицы, нас поджидают. И пушка у них небольшая имеется!

Ефим вообще обладал удивительной способностью взбираться куда угодно. По деревьям лазил словно белка, а уж по крышам, заборам и всевозможным хозяйственным постройкам передвигался с такой ловкостью, что иногда я всерьёз задумывался, не было ли среди его предков обезьян.

Приказ занимать наблюдательную позицию он исполнял самостоятельно, не дожидаясь отдельного напоминания, и сейчас оказался там, где от него была наибольшая польза. Впрочем, нет, не его это было решение. Подобное тоже отрабатывали и ранее оговаривали.

Я прищурился, разглядывая дом, на котором он устроился, и мысленно прикинул расстояние до французского заслона. Если Ефим не ошибся с количеством противников, нам предстояло иметь дело с небольшим подразделением, которое, однако, вполне могло остановить даже сотню атакующих при условии грамотного расположения.

— Ох, придётся сегодня много грустных песен петь, — пробормотал я себе под нос, прислушиваясь к очередному пушечному выстрелу, прогремевшему в зоне действий казаков.

Никакого сарказма по отношению к казакам, которые, кстати, действительно любили петь, в моих словах не было. Просто я уже понимал, что потери у нас наверняка имеются, и от этого становилось не по себе. Ведь за каждым убитым или раненым стоял живой человек, которого ещё совсем недавно можно было встретить возле костра, услышать его смех или перебранку с товарищами.

И пусть среди моих егерей пока не было потерь, я прекрасно понимал, насколько быстро подобное положение может измениться. Поэтому следовало сделать всё возможное, чтобы мои люди остались живы. И делать это по-егерски, а не стараться быть теми, кем мы не являемся. Бить нужно эффективно, и не важно: подло это, или благородно.

— На три соседних дома по десяткам! — распорядился я, показывая рукой нужные строения. — Часть бойцов на крыши, остальные внутрь. Из окон второго этажа жёлтого дома тоже работаем. Огонь открывать после моего выстрела, по офицерам и тем, кто возле пушки. Я поднимусь к Ефиму. Тихон, распределяй людей, чтобы друг другу не мешали!

Французы заранее перекрыли подходы к центру города, точно ведь охраняли не просто обоз, а нечто исключительно ценное. Возникало даже впечатление, что они собирались защищать своё имущество не только от русских, но и от собственных солдат, которые могли проявить чрезмерное любопытство.

Об этом я думал, взбираясь по приставленной к стене лестнице. Доски под сапогами неприятно поскрипывали, штуцер мешал, цепляясь за выступы, а снизу уже слышались приглушённые команды Тихона.

Не успел я устроиться рядом с Ефимом, как позади нас затрещали выстрелы. Несколько прозвучали совсем близко, затем послышался чей-то короткий крик и характерный глухой удар пули