Солдат Отечества 5 - Денис Старый

Я отступил к стене, проверил пистолет и жестом показал, чтобы остальные тоже убрались с линии возможного выстрела. Бревно с грохотом ударило в дверь, заставив её выгнуться внутрь. Доски затрещали, с косяка посыпалась штукатурка, но дверь выдержала. Егеря тут же отпрянули, прижавшись к стенам, и почти одновременно из комнаты прогремели три выстрела. Пули пробили полотно, выбив щепки и оставив в нём новые трещины и дырки.

Вот она, человеческая психология. Услышали удар, решили, что русские уже врываются, испугались и разрядили оружие. Конечно, не исключено, что у кого-нибудь из французов оставался ещё заряженный пистолет, но теперь вероятность получить залп сразу из нескольких стволов заметно уменьшилась.

В будущем подобная хитрость едва ли сработала бы: в магазине современного оружия оставалось бы ещё немало патронов. Но сейчас каждый выстрел требовал долгой перезарядки, а значит, у нас появлялось несколько драгоценных секунд.

— Ещё раз! — скомандовал я, но, увидев, насколько сильно повреждена дверь, решил не дожидаться второго удара.

Разбежавшись на пару шагов, я с силой ударил плечом возле замка. Дверь с треском сорвалась с петель и рухнула внутрь, а вместе с ней, потеряв равновесие, полетел и я. Получилось, мягко говоря, не слишком героически. Я успел только выставить руку, чтобы не разбить лицо, и в следующую секунду растянулся на полу поверх деревянного полотна.

Грохнул выстрел. Пуля пролетела над моей головой настолько близко, что я словно почувствовал её движение. По крайней мере, именно так мне показалось в тот момент. Сердце ухнуло куда-то вниз, а в голове совершенно отчётливо прозвучало: «Господи, Пресвятая Богородица, спасибо тебе!»

Впрочем, долго благодарить небеса мне не позволили собственные егеря. Бойцы ворвались в комнату, и двое, не успев заметить лежащего на полу командира, попросту наступили на меня. Один угодил сапогом по бедру, другой задел плечо, заставив меня взвыть от боли и возмущения.

Дальше началась настоящая свалка. Кто-то из французов попытался встретить егерей саблей, но получил удар прикладом в лицо. Другой бросился к окну, однако его перехватили, повалив на стол. Раздался неприятный хруст, за которым последовал дикий крик. В обычных обстоятельствах я, возможно, содрогнулся бы от подобного звука, но сейчас он показался мне почти приятным, поскольку означал, что мои люди побеждают.

С большим трудом выбравшись из-под ног товарищей, я поднялся на колено и увидел, как французский офицер делает выпад в сторону Балагура. Иван едва успел парировать удар, клинки с лязгом столкнулись, и француз, оказавшийся весьма искусным фехтовальщиком, тут же попытался ударить повторно. Пришлось вмешаться ещё одному егерю, который налетел на неприятеля сбоку и сбил его с ног.

В комнате было тесно, пахло порохом, потом и кровью. На полу валялись бумаги, опрокинутый стул мешал передвигаться, а из разбитого окна тянуло прохладным воздухом. Я наконец поднялся, выхватил пистолет и заметил старшего французского офицера, который стоял возле большого письменного стола. Судя по мундиру и знакам различия, чин у него был немалый, то ли подполковник, то ли полковник. Он тяжело дышал, держал саблю перед собой и смотрел на нас с такой ненавистью, что даже переводчик не потребовался бы.

— Этого живым! — приказал я, указывая на офицера. — Остальных обезоружить!

Француз, похоже, понял, что именно его ожидает. Возможно, решил, что мы не станем церемониться с пленными, а может, просто не пожелал сдаваться каким-то русским егерям, которые вместо благородной дуэли устроили в комнате настоящую драку. Он неожиданно рванулся вперёд, словно загнанный в угол зверь, и направил саблю мне в грудь. Я успел отступить лишь на полшага. Клинок скользнул совсем рядом, задев ремень патронной сумки, а я, уже не раздумывая, вскинул пистолет и нажал на спуск.

Выстрел получился почти в упор. Француз остановился, словно налетел на невидимую преграду, выронил саблю и тяжело осел возле стола. Я некоторое время смотрел на него, всё ещё сжимая пистолет, а потом медленно выдохнул. Жаль, конечно. Хороший «язык» мог бы получиться, причём наверняка осведомлённый о делах французского командования. Но выбирать между собственной жизнью и возможностью допросить пленного мне совершенно не хотелось.

Когда последний француз перестал сопротивляться, я наконец осмотрелся. В комнате воцарилась относительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием моих бойцов и далёкими звуками продолжающегося боя.

— Все целы, — словно бы похвастался, доложил Ванька.

Я кивнул. Это не заслуга — это норма.

Один из егерей вытирал окровавленный клинок о мундир убитого, другой стоял возле окна, прислушиваясь к происходящему снаружи. Я уже собирался приказать проверить соседние помещения, когда Балагур неожиданно застыл возле большого стола.

— Матерь Божья! — выдохнул он, и я невольно повернулся в ту сторону, куда он смотрел.

Я осмотрелся и застыл. К такому меня ни эта, ни прошлая жизнь не готовили. Застыл на месте, рассматривая комнату.

Город Горки.

13 августа 1812 года.

Большая просторная комната оказалась буквально завалена пачками русских ассигнаций. Они лежали на столах, громоздились в раскрытых ящиках, были аккуратно сложены возле стен и даже рассыпались по полу, перемешавшись с бумагами, которые сбросили во время драки.

Казалось, здесь собрали все бумажные деньги Российской империи. Я стоял и смотрел на это богатство, не в силах сразу осознать увиденное. Миллионы рублей! Возможно, даже не один и не два миллиона.

Конечно, курс бумажных ассигнаций сейчас был просто зверским, инфляция съедала их стоимость, но если обменять хотя бы часть этой горы бумаги на серебро, то можно было бы стать человеком совершенно иного положения. Даже по самым осторожным прикидкам выходила сумма, от которой начинала кружиться голова.

Впрочем, бумажные деньги оказались далеко не единственным богатством, которое французы хранили в этой комнате. В нескольких деревянных ящиках обнаружились серебряные рубли, золотые монеты, украшения и драгоценности.

Один из егерей поднял крышку небольшого ларца, и внутри сверкнули камни, заставившие его невольно присвистнуть. Золота тоже оказалось немало, хотя я понимал, что два сравнительно небольших ящика вряд ли могут соперничать по стоимости с теми огромными суммами, которые представлялись мне заключёнными в бумажных ассигнациях.

Возле окон стояли ещё два стола, заваленные папками и перевязанными тесёмками документами. Я заставил себя обратить на них внимание. Вполне возможно, именно бумаги и представляли для нас наибольшую ценность. Но взгляд предательски возвращался к деньгам, и я чувствовал, как внутри просыпается самая настоящая жадность.

— Иван, двух бойцов оставь со мной, остальных на окна и на крышу, — распорядился я, наконец заставив себя отвернуться от ассигнаций. — Следить за обстановкой. Если будет возможность, помогать гусарам и казакам,