Солдат Отечества 5 - Денис Старый

— Советую тебе, казак, даже не смотреть на это богатство, — сказал я, показывая на ассигнации. — Деньги фальшивые. Французские подделки под наши рубли. Брать их нельзя, и давай даже не будем начинать этот разговор. Золото, серебро, настоящие ассигнации мы уже забрали, потом всё поделим, как положено. Но вот эта бумага должна сгореть.

— Да ни в жизнь! — неожиданно рявкнул Авсей и посмотрел на меня так, словно перед ним стоял не русский егерь, а самый настоящий французский неприятель.

Я даже растерялся на мгновение. В голосе казака прозвучала такая решимость, что стало ясно: он не шутит и отступать от своего не собирается. Авсей сделал шаг к ближайшему столу, протянул руку к пачкам ассигнаций, но я немедленно преградил ему дорогу. Несколько егерей перестали заниматься погрузкой и настороженно повернулись в нашу сторону. В комнате словно стало теснее, а воздух, и без того пропитанный порохом и пылью, показался мне вдруг удушливым.

— Авсей, руки убрал, — произнёс я, стараясь говорить ровно. — Я тебе не шутки шучу. Это фальшивки, понимаешь? Возьмёшь их — сам же потом своих земляков обманывать станешь. И не только своих. Крестьян, купцов, солдатских жён. Всех, кому попробуешь эту бумагу всучить.

— А ты, значит, всё себе забрал, а нам бумагу жечь предлагаешь? — огрызнулся казак, бросив взгляд на мои заметно оттопыренные карманы. — Хорошо устроился, Платон Афанасьевич!

Вот тут я почувствовал, как кровь приливает к лицу. Обвинение оказалось неприятным прежде всего потому, что в какой-то степени было справедливым. Золото я действительно успел прихватить, причём немало, и оправдываться перед Авсеем совершенно не хотелось. Но и позволять ему брать фальшивые деньги я не собирался. Ни при каких обстоятельствах.

— За своё золото я перед начальством отвечу, — сказал я, делая шаг навстречу казаку. — И ты за своё ответишь, если потребуется. А эти ассигнации никто отсюда не вынесет. Хоть ты, хоть я, хоть сам чёрт с рогами. Понял меня?

Авсей стиснул зубы. Я видел, как напряглись мышцы на его скулах, как он сжал кулаки, и уже всерьёз подумал, что сейчас мы сцепимся прямо посреди комнаты, заваленной несметными богатствами.

— По приходу в лагерь я набью тебе, как раньше обещал рыло твое, — сказал я.

— Кто кому… егерь. Меня, потомственного казака разговорами не повалить, — ответил он.

— А боле и разговоров не нужно.

Ситуация получалась до невозможности глупой. Ещё несколько минут назад мы вместе дрались с французами, рисковали жизнями, а теперь готовы были наброситься друг на друга из-за бумажек, которые даже настоящими деньгами не являлись. Но отступать я не собирался. Стоило позволить одному человеку нарушить приказ, и уже через минуту вся комната опустеет, а французские фальшивки разойдутся по карманам наших солдат.

— Что тут происходит? — в комнату ввалился Давыдов.

Да они что, на свет, как те комары слетаются?

— Вот так пассаж… Черт, да тут… — у Дениса Васильевича перехватило дыхание.

Город Горки.

13 августа 1812 года.

Интересно, существуют ли вообще на этом свете, да и в покинутом мной будущем, люди абсолютно бескорыстные? Ну такие, которые при виде целой горы денег не начинают дышать чаще, а в голове у них не возникают мысли, далёкие от честности и порядочности.

Хочется, конечно, верить в человечество, в его лучшие качества, но почему-то мне кажется, что подобные люди если и встречаются, то составляют редчайшее исключение из общего правила. Во всяком случае, Денис Васильевич Давыдов к ним явно не относился.

Подполковник смотрел на груду ассигнаций с приоткрытым ртом, а его дыхание заметно участилось. Наверняка и сердце колотилось так, что будь я поближе, услышал бы. Впрочем, находился я от него метрах в двух и потому мог лишь догадываться о том, какая борьба сейчас происходит в душе прославленного русского офицера.

И тут еще я со своими предложениями…

— Я предлагаю всё это сжечь! — настойчиво повторил я, обводя взглядом присутствующих. — Это фальшивки, господа! И преступлением будет не только воспользоваться ими, но даже оставить в обращении. Мы ведь прекрасно понимаем, для чего французы изготовили подобное богатство.

— Да? Понимаем? — с явной агрессией спросил Авсей.

— Да! Или чуть позже я объясню непонятливым, — почти прошипел я, чтобы Давыдов не слышал моего ответа.

Но он был явно увлечен увиденным и смотрел на все так, словно бы глазами снимал видео, а когда моргал, как будто фотографировал. Картина действительно была достойна и пера великого мастера, не то что фото.

— Неприятель подлостью и корыстью нас завлекает…

Я говорил медленно, выделяя каждое слово, словно молотом ударял по наковальне. Причём подобная манера предназначалась не столько для убеждения окружающих, сколько для самого себя.

Во мне, как только я заметил смятение Давыдова, тоже проснулась та самая жаба, которая принялась душить с совершенно неприличным усердием. А может предложит наш командир коррупционную схему? Нет, нельзя. Чур меня, Лукавый, не искушай.

Одно дело рассуждать о честности, когда в кармане пусто, и совсем другое — стоять перед деньгами, на которые можно приобрести целое имение, да нет же — город купить. И при этом понимать, что достаточно протянуть руку.

А ведь если взять хотя бы рублёвую ассигнацию и отправиться к маркитантам, сопровождающим русскую армию, те наверняка ничего не заметят. Получишь желаемый товар, а расплачиваться за твою жадность придётся кому-то другому.

«Нет уж, Платон,» — обратился я сам к себе. — «Коли понимаешь, что перед тобой преступление, изволь вести себя соответственно. И нечего потом кусать локти, вспоминая упущенное богатство.»

— Не верю, — неожиданно заявил есаул Авсей Никитич, не отрывая глаз от денег. — Неужто всё поддельное? Да тут целое состояние! И бумага хорошая, и печати имеются. Кто ж столько трудов на фальшивки положит?

Я бросил на него пренебрежительный взгляд, хотя прекрасно понимал, что ещё несколько мгновений назад сам испытывал почти такие же чувства. Но, как это нередко бывает, стоило мне одержать маленькую победу над собственной алчностью, как тут же появилась брезгливость к тем, кто пока справлялся с ней хуже.

Не самое благородное качество, согласен. Однако сейчас я предпочитал сердиться на есаула, а не прислушиваться к внутреннему голосу, который всё ещё нашёптывал, что несколько пачек вполне могли бы незаметно исчезнуть. Ну хоть бы тысяч пять…

Хоть бы. Пять тысяч — это и есть имение, на полсотни душ, не меньше. И было желание поселится в таком после войны… с Аглаей… Ой… С Анной…

Все! Хватит!

— Француз прекрасно знает, куда бить, — продолжил я, невольно переходя