Солдат Отечества 5 - Денис Старый
— Шадрин? Его лечить? — вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать.
— А что, он недостоин вашего внимания, фельдфебель? — неожиданно жёстко спросил Давыдов, сидевший возле стола. — Офицер русской армии недостоин помощи лишь потому, что не пришёлся вам по нраву?
— Нисколько, ваше высокоблагородие, — немедленно ответил я, выпрямившись. — Просто полагал, что вы оставите поручика при отходе. Прошу простить моё удивление. Помощь ему будет оказана наравне с остальными.
— Более иных! — потребовал подполковник.
Шадрин не рыдал и не просил жалости. Он смотрел мне прямо в глаза, хотя по щекам его медленно текли слёзы, вызванные болью. Лицо было бледным, губы дрожали, а окровавленный платок, который он прижимал к левому плечу, давно перестал справляться со своей задачей.
И почему-то именно эта молчаливая стойкость заставила меня почувствовать себя особенно неловко. Ведь ещё совсем недавно я считал поручика законченным мерзавцем, человеком, способным на любую подлость ради собственной выгоды. Более того, всерьёз размышлял о том, как бы избавиться от него окончательно. А теперь передо мной находился раненый русский офицер, которому было больно и страшно, хотя он из последних сил старался не показывать этого окружающим.
— Осторожно положите его на стол, — распорядился я, освобождая место. — Поручик, постарайтесь не двигаться. Сейчас посмотрим, что у вас. И не вздумайте изображать героя, если почувствуете, что теряете сознание. Сразу говорите.
Шадрин едва заметно кивнул. Я осторожно расстегнул его гусарский доломан, затем принялся разрезать одежду, стараясь не тревожить повреждённое плечо. Ткань рубахи местами прилипла к коже, и пришлось смачивать её чистой водой, прежде чем отделять. Делал я всё это с таким сосредоточением, что даже не заметил, как в комнате стало тише.
Впрочем, определённая злость во мне всё-таки оставалась. И когда нож с лёгким треском рассекал дорогую офицерскую ткань, я ловил себя на совершенно неподобающем удовлетворении. Видимо, таким способом моя натура пыталась получить хотя бы маленькую компенсацию за все прежние обиды.
Рана обнаружилась чуть ниже левой ключицы. Входное отверстие было небольшим, вокруг него виднелись кровь и повреждённые ткани, но самого страшного я пока не заметил. Дыхание у Шадрина сохранялось, хотя было частым и поверхностным, а вот пульс оказался слишком быстрым и слабым.
Меня насторожила и его бледность. При подобном расположении ранения пуля могла задеть крупные сосуды или уйти глубже, в грудную клетку, и тогда мои возможности оказались бы крайне ограниченными. Я осторожно осмотрел спину и плечо, пытаясь найти выходное отверстие, но ничего не обнаружил. Следовательно, пуля, скорее всего, оставалась внутри. Только это вовсе не означало, что её следовало немедленно извлекать.
— Денис Васильевич, — обратился я к подполковнику, — попросите кого-нибудь держать поручика за здоровую руку и следить, чтобы он не пытался вставать. И принесите ещё чистой ткани. Мне необходимо остановить кровотечение и понять, насколько серьёзно повреждение. Если пуля ушла глубоко, ковыряться в ране ножом я не стану. Так можно скорее убить человека, чем спасти. Я не доктор все же.
— А что же тогда делать? — тревожно спросил Давыдов, подходя ближе. — Ведь свинец внутри остался. Не загноится ли?
— Может загноиться, — признал я, осторожно накладывая чистую повязку. — Но не всякая пуля опаснее самой раны. Если начну искать её вслепую, могу задеть то, что пока цело. А тогда поручик уж точно не обрадуется моему усердию.
Шадрин неожиданно попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой и тут же исчезла. Я попросил его сделать неглубокий вдох, затем ещё один, внимательно наблюдая за движениями грудной клетки. Дышал он тяжело, но обе половины груди пока поднимались.
Всё же опасность внутреннего повреждения оставалась, и я прекрасно понимал, насколько мало могу сделать без настоящего хирурга. Поэтому решил ограничиться остановкой наружного кровотечения, надёжной повязкой и постоянным наблюдением. Необходимо было также согреть поручика, поскольку его уже начинало знобить. Один из гусар принёс одеяло, которым мы укрыли раненого, оставив доступ к повреждённому плечу.
И тут Шадрин неожиданно обмяк. Голова его повернулась набок, глаза закатились, а рука, которую придерживал гусар, безвольно упала. Я мгновенно наклонился к его лицу, окликнул, затем проверил дыхание. Оно оказалось настолько слабым и редким, что сначала я даже не понял, дышит ли поручик вообще.
Пульс на сонной артерии тоже не удалось уверенно определить. Вот тут меня по-настоящему пробрал холод. Одно дело рассуждать о медицинской помощи, когда раненый разговаривает и даже пытается шутить, и совершенно другое — видеть, как человек буквально уходит у тебя на глазах.
— Шадрин! Слышите меня? — громко спросил я, осторожно запрокидывая ему голову и проверяя, свободен ли рот. — Поручик! Да очнитесь же!
Ответа не последовало. Нормального дыхания я не обнаружил, а тратить драгоценные секунды на дальнейшие поиски слабого пульса не собирался. Пришлось немедленно начинать непрямой массаж сердца. Я велел помощникам придерживать стол, поскольку переносить раненого сейчас было опасно потерей времени, и начал ритмично нажимать на середину грудной клетки. Стол оказался достаточно крепким, хотя от каждого нажатия неприятно поскрипывал. Давыдов, наблюдавший за происходящим, побледнел так сильно, словно сам получил ранение.
— Господи, прими душу его грешную, — прошептал подполковник, снимая головной убор и крестясь.
— Рано отпевать! — рявкнул я, не прекращая движений. — Он ещё живым может остаться! Денис Васильевич, прошу вас, отойдите немного и дайте мне работать!
После тридцати нажатий я сделал два искусственных вдоха, предварительно убедившись, что воздух проходит в лёгкие. Затем вновь принялся за массаж. Плечи быстро начали ныть, пот потёк по лицу, а в голове возникло совершенно неуместное воспоминание о занятиях по медицинской подготовке в прежней жизни.
Там всё выглядело куда проще. Манекен, инструктор, спокойная обстановка, возможность исправить ошибку. Здесь же под моими руками лежал настоящий человек, и каждая потерянная секунда могла оказаться последней. Я продолжал работать, стараясь выдерживать нужный ритм, хотя сердце собственное колотилось так, словно собиралось выскочить из груди.
— Раз, два, три… — отсчитывал я, не замечая, что произношу числа вслух. — Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…
В комнате установилась такая тишина, что я слышал лишь собственное дыхание, скрип стола и далёкие голоса с улицы. Никто уже не крестился, никто не пытался вмешиваться. Все смотрели на меня с выражением, в котором смешались ужас и надежда.
Я понимал, что даже при правильных действиях исход может оказаться трагическим. Если у Шадрина повреждены крупные сосуды и он теряет кровь внутри, никакой массаж сердца не исправит положения. Но отказаться от попытки