Солдат Отечества 5 - Денис Старый

После очередного цикла Шадрин вдруг судорожно вдохнул. Я остановился ровно настолько, чтобы проверить его состояние, и увидел, как грудная клетка вновь начала подниматься. Дыхание оставалось неровным, но теперь оно было настоящим.

Пульс на сонной артерии тоже определялся, хотя и очень слабый. Я почувствовал такое облегчение, что едва не рассмеялся. Однако радоваться было рано. Человек мог вновь потерять сознание, а его состояние по-прежнему оставалось тяжёлым.

— Дышит! — неожиданно выкрикнул Давыдов, и в его голосе прозвучала почти детская радость. — Ей-богу, дышит! Платон, да что же ты такое с ним сделал?

— Пока только помог сердцу и лёгким, — ответил я, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Но опасность не миновала. Не трогайте его без нужды, следите за дыханием и немедленно зовите меня, если оно опять станет ненормальным. И врача сюда, как только найдёте!

Я отошёл к столу с водой, опёрся на него обеими руками и некоторое время просто стоял, пытаясь справиться с дрожью. Один из казаков предложил мне кружку, но я вместо этого попросил немного воды для умывания.

Холодные капли приятно освежили лицо, смывая пот, однако усталость никуда не исчезла. Я прекрасно понимал, что только что произошло нечто, совершенно непонятное окружающим. Для них Шадрин уже умер, а я каким-то непостижимым способом заставил его вновь дышать.

И какие слухи теперь поползут по армии, оставалось только гадать. Ещё, чего доброго, объявят меня колдуном или пришлют полкового священника проверять, не заключил ли я сделку с нечистой силой.

Впрочем, подобные мысли быстро отошли на второй план. Мне было не до славы и не до возможных неприятностей. Передо мной лежал тяжелораненый человек, которому требовалась помощь настоящего хирурга, а за дверью ждали другие пострадавшие.

Я ещё раз проверил повязку Шадрина, убедился, что кровотечение не усилилось, и велел помощникам продолжать наблюдение. Никакого расширения раны, никаких попыток извлечь пулю пальцами и тем более никакого поспешного зашивания я предпринимать не собирался.

Даже если бы пуля находилась совсем близко к поверхности, подобная операция сейчас могла оказаться опаснее самого ранения. В моём распоряжении не было ни подходящего обезболивания, ни надёжных стерильных инструментов, ни возможности справиться с внезапным сильным кровотечением.

— Следующего! — приказал я, вытирая руки чистым полотенцем. — И прежде чем заносить, скажите, какое ранение и сколько времени человек без помощи. Тех, у кого кровь не удаётся остановить, показывайте немедленно. Остальных распределяйте по комнатам.

Работа закипела с новой силой. Казаки приносили воду, гусары таскали скамьи и столы, егеря помогали переносить пострадавших. Двое казачьих травников оказались вполне толковыми людьми, хотя и имели весьма своеобразные представления о лечении.

Одному пришлось категорически запретить засыпать раны неизвестным порошком, который он считал чудодейственным средством от воспаления. Зато перевязки оба накладывали уверенно и быстро, а главное — не терялись при виде крови.

Я показал им, как прижимать кровоточащие раны, как закреплять повязки и почему нельзя бесконечно снимать пропитавшуюся кровью ткань, всякий раз нарушая уже образовавшийся сгусток. После этого они принялись работать самостоятельно, и мне стало немного легче.

Где-то за окнами продолжали изредка звучать выстрелы. Городок Горки, расположенный почти на окраине Могилёвской губернии, постепенно переходил под наш контроль.

Я невольно вспомнил Великую Отечественную войну, когда белорусские партизаны умудрялись освобождать целые районы, создавая в глубоком немецком тылу настоящие партизанские зоны. Вот и у нас сейчас получилось нечто подобное.

Правда, надолго ли? Скорее всего, нет. К вечеру следовало уходить, потому что кто-нибудь из французов наверняка сумел вырваться и теперь мчался к ближайшим неприятельским частям. А когда сюда подойдут подкрепления, нам уже будет не до лечения раненых и не до вывоза трофеев. Следовательно, времени оставалось совсем немного, и каждую минуту требовалось использовать с толком.

— Вот, Денис Васильевич, на аркане притащили! — раздался возле двери довольный голос ротмистра Чеченского.

Я обернулся и увидел, как трое гусар вводят в комнату невысокого полноватого мужчину с приметным саквояжем в руках. Незнакомец выглядел перепуганным, постоянно поправлял сбившийся воротник и бросал тревожные взгляды на вооружённых людей. Судя по всему, приглашение посетить наш импровизированный лазарет оказалось не слишком добровольным. Однако при виде раненых выражение его лица изменилось. Он сразу перестал озираться, поставил саквояж на стол и решительно закатал рукава.

— Медика нашли? — с явным облегчением спросил Давыдов.

— Нашли, ваше высокоблагородие, — подтвердил Чеченский, довольно улыбаясь. — У французов служил. Прятался, да не слишком удачно. Пришлось убедить, что здесь его помощь нужнее.

— Господин доктор, — обратился я к незнакомцу, подходя ближе, — у нас много раненых, некоторые в тяжёлом состоянии. Надеюсь, вы поможете. Клятва Гиппократа, насколько помню, не делает различий между французами и русскими. Так что будем спасать людей, пока имеем возможность.

— И французов тоже? — осторожно спросил врач, переводя взгляд с меня на Давыдова.

Я на мгновение замолчал. Перед глазами возникли лица погибших русских солдат, слёзы Авсея Никитича и тот самый Шадрин, которого только что едва удалось вернуть к жизни. Очень хотелось ответить резко, зло, отправить неприятельских раненых куда подальше. Но ведь совсем недавно я сам рассуждал о человеческом достоинстве и необходимости поступать по совести. Неужели теперь стану отказывать в помощи лишь потому, что человек носит чужой мундир?

— Сначала тех, кто может умереть без немедленной помощи, — наконец ответил я, стараясь справиться с раздражением. — Русские наши, и бросать их я не собираюсь. Но если француз истекает кровью, а русский с перевязанной рукой способен подождать, спасать будем француза. Мне не нужны лишние покойники, господин доктор. Ни наши, ни чужие. И не спрашивайте, а то придется спросить вас, почему русский человек служит врагам России.

Тот замялся. На лице появился испуг.

Давыдов внимательно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Только коротко кивнул, словно окончательно приняв какое-то решение. Доктор тем временем уже раскрыл саквояж, доставая инструменты, бинты и небольшие склянки. Я почувствовал огромное облегчение.

Наконец появился человек, который действительно знал, как обращаться с тяжёлыми ранениями, а не просто пытался вспомнить всё, чему когда-то учили на медицинской подготовке. Теперь оставалось надеяться, что вместе мы сумеем сохранить хотя бы несколько жизней. И, возможно, даже Шадрина, которому я совсем недавно искренне желал всяческих неприятностей.

— У вас два часа и мы уходим. Боле времени нет, — сказал-отрезал Давыдов.

Смоленск.

13 августа 1812 года.

Потапыч сидел на старой деревянной лавке, устроенной возле стены одного из смоленских домов, и наблюдал за происходящим на небольшом пятачке земли. Назвать его площадью язык бы не повернулся,