Солдат Отечества 5 - Денис Старый
— Как ты там, Платон? — тихо пробормотал Потапыч, вновь отрезая кусочек яблока. — Кабы не сгинул, сынок… Кабы Господь тебя уберёг.
Липа над его головой неожиданно зашелестела, хотя ветер почти стих. Старая ветка чуть качнулась, поскрипывая над лавкой, и Потапыч поднял глаза. Изрезанная морщинами кора по-прежнему напоминала человеческое лицо, только теперь ему показалось, будто дерево смотрит на него с каким-то особенным, почти отеческим пониманием.
Старик невольно усмехнулся собственной глупости. Дожил, называется! Всю жизнь провёл среди солдат, видел войны, смерть и человеческую подлость, а теперь сидит под липой и ждёт от неё ответа. Но почему-то уходить не хотелось. В этом старом дереве, пережившем наверняка не одно поколение смолян, было что-то удивительно спокойное, словно оно знало гораздо больше, чем мог рассказать любой человек.
— Чего молчишь, старая? — едва слышно спросил Потапыч, поглаживая шершавую кору ладонью. — Небось и ты многих проводила да не всех дождалась? Стоишь себе, листьями шелестишь, а люди приходят и уходят. И каждому кажется, будто его беда самая тяжёлая на свете.
Липа снова тихонько скрипнула, словно отвечая на его слова. Потапыч опустил голову и долго смотрел на собственные руки. Большие, узловатые, покрытые шрамами и старческими пятнами, они ещё сохраняли немалую силу, но уже не были такими надёжными, как прежде.
А ведь когда-то этими руками он поднимал Платона, учил держать оружие, помогал ему встать после падения. Как крестный отец, и тайный биологический, никогда не оставлял парня. И потому ему казалось, что Платон словно бы другим стал. Тогда, когда Потапыч шел рядом с телегой на которой, казалось, что мертвым везли Платона. Старик был уверен, что сам скоро умрет, так он переживал.
— Да нет же… Он просто повзрослел. А так мой сын… мой, — говорил себе не раз Потапыч, наконец раскрывший тайну рождения Платона.
Теперь сын воевал где-то далеко, рисковал жизнью, принимал решения, от которых зависли судьбы других людей. И старик, привыкший всегда находиться рядом, впервые за долгое время оказался совершенно бессилен. Ни подсказать, ни прикрыть, ни даже просто положить руку на плечо в трудную минуту.
Вокруг раздавался смех. Егеря шутили между собой, радуясь тому, что Игнат закончил тренировку минут на пятнадцать раньше обычного. Кто-то уже спорил, кому достанется лишняя порция каши, другие обсуждали последние слухи о французах, а несколько молодых солдат, пользуясь отсутствием начальства, принялись дурачиться возле колодца.
И никому сейчас не было дела до старого фельдфебеля, который смотрел на них и думал о том, как быстро может закончиться это беззаботное веселье. Завтра, послезавтра или через неделю многие из этих парней вновь пойдут в бой. И далеко не все вернутся. Старик слишком хорошо знал цену солдатскому смеху, который иногда становился последним счастливым воспоминанием перед смертью.
Он посмотрел на Аглаю, всё ещё возившуюся с детьми Козьмы, и почувствовал, как сердце болезненно сжалось. Девушка смеялась, откинув голову, а младший мальчишка тянул её за рукав, требуя продолжения игры. Хорошая она, добрая. И Платон хороший, хоть и упрямый, словно тот самый старый дуб. Только ведь добрых и хороших война забирает ничуть не реже, чем дурных. А иногда, казалось Потапычу, даже чаще, словно судьба нарочно выбирает тех, кого особенно жалко терять.
— Вернись, сынок, — прошептал он, уже не пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Ты только вернись. А уж там хоть ругайся на меня, хоть командуй, хоть опять свои мудрёные пули выдумывай. Всё стерплю, лишь бы живой.
Старая липа над его головой вновь зашелестела листьями. Одна из ветвей медленно опустилась под порывом ветра и коснулась плеча Потапыча, словно чья-то осторожная рука. Старик замер, потом поднял глаза на морщинистый ствол и слабо улыбнулся. Конечно, он прекрасно понимал, что это всего лишь дерево и никакого ответа от него ждать не приходится. Но на мгновение ему всё-таки показалось, будто старая липа, повидавшая на своём веку немало человеческого горя, пытается его утешить.
Потапыч опустил руки. Недоеденное яблоко едва не выпало из пальцев, нож тихонько звякнул о край лавки. Он хотел ещё что-то сказать, но слова застряли в горле. Перед глазами неожиданно возник Платон — живой, улыбающийся, с привычной хитринкой во взгляде, каким старик видел его в последний раз.
И тогда по морщинистой щеке старого фельдфебеля медленно покатилась слеза. Он не стал её вытирать. Только чуть отвернулся от веселившихся егерей и положил ладонь на шершавый ствол липы, словно молчаливо прося старое дерево сохранить его тайну.
Потапыч всё ещё сидел на лавке под старой липой, росшей возле забора, и пребывал в таких глубоких раздумьях, что совершенно не заметил появления в расположении отдельного егерского отряда какого-то важного господина.
Старик то и дело поднимал голову, поглядывая на нависшую над ним толстую ветку, которая время от времени поскрипывала, словно отвечая на его невесёлые мысли.
Тем временем прибывший офицер принялся всё вокруг вынюхивать, словно охотничья собака, взявшая след. Для остальных появление постороннего человека, которого здесь прежде никто не видел, не осталось незамеченным.
Емельян тут же приставил к нему двух смышлёных егерей из последнего пополнения, чтобы присматривали за гостем. Однако никто к капитану не подходил, не докладывал и не пытался выяснить причину его появления.
Впрочем, подобных любопытствующих поручиков и капитанов хватало. Иные приезжали даже с другого конца Смоленска, чтобы поглазеть, как устроились егеря и какой сущей ерундой занимаются, размахивая руками и ногами, выписывая какие-то кружева с тесаками, используя не только штык и приклад, но и собственные конечности. Особенно удивляло приезжих то, что всё это солдаты отрабатывали друг на друге, причём весьма усердно.
Однако нынешний капитан выглядел не совсем так, как офицеры, приезжавшие полюбоваться на диковинные упражнения, чтобы потом распускать слухи на офицерских собраниях, будто егеря окончательно сошли с ума. В руках у него были цветы и какая-то замысловатая цветастая коробка, перевязанная изящным розовым бантом.
Заметив сидевшего под липой Потапыча, капитан решительно направился к нему. Двое егерей уже собирались преградить гостю дорогу, но окрик Емельяна заставил их остановиться. Сам Емельян, однако, продолжал наблюдать за происходящим.
— Фельдфебель! Старик, ты меня слышишь? — обратился капитан к Потапычу, который всё ещё сидел, погружённый в собственные мысли.
Старая липа вдруг громко скрипнула, будто решила предупредить своего недавнего собеседника о приближении постороннего. Потапыч вздрогнул, поднял голову