Альфа Центавра. Документальная поэма о космонавтах, которые не были в космосе - Александр Плотников
Когда осенью 1940 года Беньямин под угрозой интернирования в лагерь был вынужден бежать из Парижа, он взял с собой, помимо чемодана, двух рубашек и зубной щётки, рукопись «О понятии истории». Получив американскую визу, он надеялся перейти границу с Испанией, добраться до Португалии и отправиться через Атлантику, в Нью-Йорк, где его ждали друзья. Он продолжал работать над рукописью, видимо, до последнего – пока в испанской приграничной деревне Портбоу ему и другим беженцам не сообщили, что их документы не позволят им пересечь границу. В ту же ночь Беньямин покончил с собой перед, как он думал, неизбежной депортацией, а текст его рукописи после многочисленных передач оказался у Теодора Адорно, который и опубликовал его.
Образ ангела истории – не только компактно упакованная критика исторического материализма, но и определённая оптическая возможность, способ выявить в череде легендарных свершений человечества закономерную и последовательную логику насилия. Увидеть это – уже немало, и Беньямин пишет о том, что революционная политика должна встать на позиции теологии угнетённых и двигаться через непрерывную солидарность с проигравшими к точке, когда их страдания задним числом окажутся тайными знаками наступившего освобождения.
Но сегодня мне кажется, что любая теология, любая мессианская идея, пусть даже в нейтрализованном, «слабом» виде, в котором она фигурирует у Беньямина, всё равно протаскивает контрабандой в будущее зачатки системного угнетения. Что любая победа, даже самая осторожная, инклюзивная и чуткая – это победа фашизма. Что на нынешнем витке интеллектуального онемения стоит исключить любые попытки побега от фрустрации и признать, что беньяминовское мессианское будущее, даже если когда-либо наступит, никоим образом не вылечит его от самоубийства. Стоит признать, что наше мышление о будущем больше не может быть утопическим, как и антиутопическим, но ещё может быть а-топическим, то есть таким, которое не имеет места.
Можно и нужно вообразить себе такое будущее, в котором все проиграли и всё проиграло – любые утопии и антиутопии, любые идеи, теории, проекты, будущее неизбежной исторической катастрофы. Будущее, где все – и Гагарин, и Микеланджело, и Беньямин, и мировые лидеры, и мы, и наши дети – станут бессмысленным орбитальным мусором.
Возможна ли остановка истории? В южной части Тихого океана, почти в точке Немо, наиболее удалённом от любого берега месте, покоятся сотни обломков двигателей, турбин, щитов обшивки, антенн, внутренних и внешних камер. Там находится кладбище космических кораблей – должно быть, одно из самых тоскливых мест на планете. Когда перестают обслуживать и сводят с орбиты спутники, ракеты и станции, они находят здесь приют. Всё, что не сгорает в атмосфере, падает в океан и опускается на четыре километра вниз, в глубину.
Это место словно уже находится в а-топическом будущем. Кладбище космических кораблей как будто диктует нам альтернативный взгляд на историю, намекает, что нам нужно отказаться от всех лексических утешений, от всех проектов по переустройству мира, от всех надежд на лучший исход, оставив только голую скорбь. И это будущее всеобщего поражения – вернее, всеобщее отсутствие будущего – призвано вернуть нам истинный смысл скорби.
Удивительно, что за века катастроф культура так и не научилась проигрывать и, видимо, даже не начинала учиться. У неё нет разработанной эстетики поражения. И откуда ей взяться, если начинать стоит вовсе не с эстетики, а с этики, то есть с того, что, переворачивая знаменитую формулу Бродского («эстетика – мать этики»), должно бы предшествовать любому эстетическому усилию: этика – мать эстетики. В этом случае этика, помысленная как художественная практика, могла бы отбросить эстетику за ненадобностью.
Пока я готовился писать этот текст, обсуждая с Владой (моей женой и первым собеседником) его темы и основные положения, она обратила моё внимание на новую экспозицию, открывшуюся в Москве одном из павильонов ВДНХ. Экспозиция посвящена космонавтам, которые не полетели в космос. Прочитав аннотацию и посмотрев фотографии, я пришёл в смятение: с одной стороны, всё во мне должно бы сказать «да», ведь это именно то, о чем я здесь говорю, но всё во мне говорит «нет». Я читаю списки фамилий – Бондаренко, Нелюбов, Карташов, Варламов, Заикин – и понимаю, что в рамках этой выставки все они снова украдены у истории, все они одеты в ауру ненапрасной жертвенности. К каждой их частной трагедии прикручен универсальный аппарат полезности: всё было не зря, они тоже герои, их смерти и страдания составляют важную страницу в славной книге победы.
Какими должны быть мемориальная практика и дело припоминания? У известной пословицы «кто прошлое помянет, тому глаз вон» есть малоизвестное продолжение: «а кто забудет, тому оба». Его логическая безжалостность ведёт к парадоксу: никто не останется непокалеченным, и среди выборов, которые мы могли бы сделать, обращаясь к прошлому, нет безопасных и верных, есть только плохие. Наверное, мемориальная практика должна учитывать этот парадокс. Должна помнить о безусловной бессмысленности любой жертвы, одновременно пересобирая понятие жертвы и отменяя его, проецируя такой взгляд на прошлое, который не видит проигравших, потому что все проиграют, и вместе с тем видит каждого проигравшего во всей полноте утраты.
Наверное, нужен слабый голос, еле слышный, голос безмолвный как непрекращающееся поражение, голос Жозефины из рассказа Кафки, певицы мышиного народа, которая ничего особенного не делает, только попискивает, как и все и даже хуже всех, но этот писк делает народ народом, катастрофу катастрофой, а память памятью. Голос тихий, как 16 февраля на углу одной ереванской улицы: свечи, горстка цветов, уложенных с обеих сторон забора, стихийный мемориал, чтобы вдруг, забыв, вспомнить, что с нами случилось.
Может ли искусство, наконец, отказаться от себя, отступить от художественных амбиций ради заботы о проигравших? Может ли культура – та самая, что служит забыванию и имитации порядка, – помочь нам в деле скорби? Как если бы Моцарт использовал нотную тетрадь с лучшим сочинением как подпорку для ножки стула своей больной дочери, чтобы тот не шатался и ей было удобно сидеть. Этот абсурдный жест – подложить ноты под стул – я нахожу совершенно прекрасным.
Одна из самых непостижимых идей Симоны Вейль, – идея рассотворения (décréation). Бог, создав мир, отказался от себя, и поэтому мы живём в мире, в котором нет Бога. Акт творения мира есть акт рассотворения Бога, и тот же акт может