Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Кебид-Магома, увлекаясь все более и более кочевой бранной жизнью, которую он вел чрезвычайно удачно и счастливо и для которой он был более способен, чем для внутренней организации порядка и законов, поручил управлять этим сложным механизмом одному Шамилю, а сам с небольшим, но отборным числом мюридов продолжал рыскать по границам, грабя и убивая первого встречного.

Когда вся внутренняя власть очутилась в руках одного Шамиля, тогда в его голову закралась честолюбивая мысль — попытаться провозгласить себя имамом и отстранить от совместной власти своего храброго, но простодушного и доверчивого друга Кебида.

Но как это сделать, он сам того не знал.

Добровольно отступиться от власти и сделаться простым наибом Кебид-Магома, конечно, не захочет, а открытая борьба с ним для Шамиля была немыслима. Он хорошо знал, что Кебид так же жесток и мстителен во вражде, как прост и доверчив в дружбе. Хорошо знал он также и то, что Кебид-Магома своей храбростью и целым рядом счастливых набегов приобрел большое доверие и влияние у горцев. Стало быть, при первом известии об их раздоре большая часть мюридов может встать под знамена Кебида. Тогда оставалось Шамилю по меньшей мере бросить все и тайно бежать к русским; в противном случае ему предстояла бы позорная и беспощадная смерть. Много думал об этом Шамиль. Много придумано им было способов к провозглашению себя имамом, но он ни на один из них решиться не посмел… Честолюбивая мысль об имамстве никогда не оставляла его даже во время самого благоговейного созерцания, но он упорно хранил эту мысль при себе, не высказывая ее даже своему любимому другу Енусу. Правда, он заговаривал иногда вскользь с Енусом о том, что хорошо бы, мол, было, если бы сформированное и прочно организованное теперь общество мюридов прониклось мыслью провозгласить Кебид-Магому или его, Шамиля, имамом.

Необходимую потребность этого провозглашения Шамиль доказывал Енусу тем, что титулованный правитель всегда обаятельнее влияет на своих подданных, нежели нетитулованный, и что повиновение первому более гарантировано, нежели последнему.

Умный, хитрый и пронырливый Енус живо понял намеки и тайное желание своего учителя и друга, Шамиля. Он, как любимец и первый приближенный, пользовавшийся большим авторитетом в среде шамилевских последователей-мюридов, которым много благодетельствовал от имени своего повелителя, скоро сумел вдохнуть им мысль и заветное желание Шамиля.

На помощь Енусу явился его одноаулец, чрезвычайно ученый и высокочтимый проповедник чиркеевский Темиз-хан-кади. Этот ученый перебежчик, уважаемый всеми чиркейцами, увлек под знамена Шамиля до половины Чиркеевского аула, бывшего тогда мирным с русскими. Енус сообщил Темизу-хан-кади тайное желание своего учителя. Темиз-хан-кади, как новый перебежчик, желавший чем-нибудь обратить на себя милостивый взор возникающего владыки, отчего, конечно, зависела его будущность, с радостью взялся проповедовать о провозглашении Шамиля имамом.

Он даже уверил Енуса и также просил его сообщить об этом Шамилю, что он, Темиз-хан-кади, настолько учен, красноречив и уважаем горским народом, что достаточно одной его проповеди для исполнения желаемой цели Шамиля. Что же касается последствий, могущих произойти со стороны Кебид-Магомы по поводу этого провозглашения, то он, Темиз-хан-кади, постарается придумать средство, которое вполне может удовлетворить неудовольствие последнего.

В следующую джума, то есть пятницу, когда все правоверные мюриды, не исключая даже Шамиля, собираются в мечеть для совершения полуденной молитвы джамаат, то есть всем составом мюридов, Темиз-хан-кади, выждав окончания сунната перед вступлением к молитве джамаат (суннат пред джамаатом то же, что наши молитвенные часы перед обедней), встал со своего места и, обращаясь ко всему находящемуся в мечети народу, сказал:

— Правоверные мюриды! Прежде чем мы приступим к благоданной молитве, вы позвольте мне поведать вам пророка вдохновенные слова, которые запали мне в душу.

— Почтенный и веролюбивый старец, — сказал ему Енус, — мы собрались в мечеть для усердной молитвы и благоговейного созерцания. Исполняя то и другое, мы чтим, покланяемся и превозносим имя пророка, который благостью своей научил нас, как почитать Аллаха, чтобы достигнуть нам райского блаженства, отвергнем ли мы то слово, которое он повелел тебе возвестить нам. Призови на помощь силу его и проповедуй нам, верным рабам его, да будет всякое слово его свято.

— Аминь! — загудело по всей мечети.

Темиз-хан-кади взошел на кафедру и провозгласил, указывая на Шамиля обеими руками:

— Се человек, — заораторствовал он. — Се возлюбленный раб Аллаха. Се верный вдохновенный исполнитель предначертаний великого пророка Магомеда, саллалаого — Клайгив-Ва — Ссалам (это приветствие вроде: да здравствует пророк).

При этом Темиз-хан-кади поднял свои руки к лицу, прошептал на обе ладони короткую молитву и размазал ее по своему лицу и бороде (набожные мюриды всегда поступают так, когда произносят имя пророка.)

— Он исторг нас из рабства гяуров, — продолжал Темиз-хан-кади, — он избавил нас от греха служить нечестивым. Он, как храбрый, умный и свыше вдохновенный предводитель излюбленных пророком воинов, повел нас по пути побед, прямо к небесной обители, где неизреченные райские блаженства ожидают каждого правоверного последователя его, мюрида, — сказал Темиз-хан-кади тихо, со слезами умиления, как будто бы он уже несколько знаком с этими неизреченными райскими блаженствами.

— Аллах, Аллах! Аллах! — послышались азартные голоса по всей мечети.

— Чем же мы сему человеку заплатим за столь великие для нас благодеяния?… Если бы все горы благословенного Дагестана превратились в червонное золото, то и той награды было бы для него недостаточно. Если бы мы все имели по десять взрослых дочерей, обладающих красотой небесных гурий, и предложили бы их ему, и то достойно не возблагодарили бы его. Чем мы почтим его за все сделанные им для нас блага? Ума не приложу и не придумаю… Эй, Аллах!!! — возгласил он, простирая руки вверх. — Вдохнови и вразуми меня, чем почтить верного раба твоего Шамувиля!

При этом Темиз-хан-кади, как бы действительно ожидая вдохновения, закрыл лицо руками и приклонился головой к кафедре.

— Правоверные! — воззвал он снова после некоторого молчания. — Се человек свят. Воздадим же святому святое. Почтим его имамским титулом, — сказав это, Темиз-хан-кади слез с кафедры и со слезами на глазах повалился перед Шамилем на колени. — Прими, прими, не огорчай нас своим отказом, — вопил Темиз-хан-кади. — Прими от нас титул имама, единодушно тебе предлагаемый.

Толпа мюридов-фанатиков, наэлектризованная речью о неизреченных блаженствах в раю пророка театральными приемами и телодвижениями седовласого старца Темиз-хан-кади, зашумела вся сразу, как вновь прорвавшийся водопад.

— Прими, прими, прими, — завопили по всей мечети мюриды, падая ниц по направлению Шамиля.

Шамиль взглянул на лежащую ниц у ног его массу преданного ему народа, единодушно предлагавшую ему желаемый им титул имама, и на