Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Я поднял меч на гяура, — сказал Шамиль, — и вооружился молитвой на шайтана (черта) вовсе не для земных почестей и титулов, а таково последовало мне повеление великого пророка. Мне титулы и мои почести там, где обитает пророк. Но, чтобы не огорчить вас моим упорным отказом, я принимаю титул имама, единодушно всеми вами предложенный. Темиз-хан-кади! — обратился Шамиль к проповеднику. — Приведи всех к присяге на Алкоране в верности и неизменности моей власти. Ты с сегодняшнего дня шариатный кади (судья), а сына твоего Керима жалую моим мирзой (секретарем).

Сказав это, Шамиль подал знак к начатию молитвы джамаатом.

С этого дня Шамиль стал титуловаться имамом всего Дагестана.

Надо заметить, что Шамиль до покорения Чечни титуловался только имамом всего Дагестана. После, когда он покорил Чечню и когда он отразил от Дарго графа Воронцова, то провозгласил себя имамом Чечни и Дагестана.

Когда присяга в верности и преданности Шамилю-имаму кончилась и когда окончили полуденную молитву всем джамаатом, тогда Шамиль, выходя из мечети, пригласил Темиз-хан-кади, сына его Керима и Енуса к себе откушать галушек с чесноком и бараниной и еще для какого-то тайного и весьма важного совещания.

* * *

Между тем храбрый простак Кебид-Магома, рыская по границам, истребляя гяуров, покоряя один за другим мирные с русскими аулы горцев и увеличивая казну бай-тул-мала, ровно ничего не знал о провозглашении Шамиля имамом. Он был в полной уверенности, что если обществом мюридов будет когда-нибудь предложена первенствующая власть, то она предложится не кому другому, как ему, Кебид-Магоме.

Да мог ли он думать иначе? Ведь покорение аулов, увеличившаяся казна, частые стычки с русскими отрядами и победа над ними принадлежат мечу Кебида. Разве его воинская слава и удалые набеги не воспеваются в песнях горцев и горянок? Разве его отважная и многочисленная шайка мюридов, закаленная в боях и кочевой жизни, не бросится за него в огонь и в воду по первому мановению его перста?…

Уповая на все это, Кебид считал себя слишком могущественным и прочным властелином, для того чтобы помыслить о каких-нибудь интригах с чьей бы то ни было стороны относительно его авторитета. Доказательством этому служит то, что он не только не вмешивается в дела внутреннего управления страной, но даже не имеет такого поверенного друга, который, хотя бы тайно, следил за действиями Шамиля.

Эта гордая самонадеянность воина, эта простодушная доверчивость в дружбе и послужили Шамилю верными ступеньками к достижению имамства.

Притом же, кроме неограниченной внутренней власти, Шамиль обладал и всеми денежными средствами, так как Кебид-Магома препровождал все награбленное имущество к Шамилю, в центральное казначейство, в полной уверенности, что оно у них общее. Шамиль между тем постепенно забирая то и другое в свои руки, с каждым днем делался все могущественнее и неограниченнее.

Шамиль после долгого совещания с Енусом и с двумя вновь избранными приближенными решился написать Кебиду и просить его, чтобы он, оставив отряд мюридов под начальством одного из благонадежнейших его товарищей, сам с двумя или с тремя телохранителями, немедленно же приехал бы к Шамилю для некоторого важного совещания.

Вызывая без отряда одного Кебида, Шамиль имел свои расчеты, и расчеты довольно тонкие. Ему хотелось самому объявить Кебиду о своем провозглашении имамом (так как это не могло долго оставаться в секрете, а переданное посторонними всегда бывает хуже), но ему хотелось объявить так, чтобы не было для него никакой личной опасности. Он со своими советчиками рассудил, что если Кебид будет упорно протестовать против этого провозглашения и пожелает титул этот присвоить себе, то он, то есть Шамиль-имам, имея у себя в руках почти одинокого Кебида, тогда как сам окружен такой массой преданных и присягнувших ему мюридов, просто-напросто может арестовать Кебида или даже под каким-нибудь благовидным предлогом предать его смертной казни. Последнее он хотел сделать только в крайнем случае, то есть если Кебид в пылу своего справедливого негодования объявит ему междоусобную войну, в противном случае он не только не сделает этого, но не лишит его даже свободы и прежнего полного к нему доверия.

Кроме этого волчьего зуба, Шамиль приготовил для Кебида лисий хвост. Он хорошо знал, что Кебид-Магома храбр и неустрашим, как лев, но прост и доверчив, как ягненок, а ему при его еще неокрепшем владычестве такой человек, если только он сумеет обуздать его и употребить в свою пользу, может послужить для упрочения его власти.

Придерживаясь этих расчетов, Шамиль придумал средство умиротворить Кебида, пообещав ему впоследствии, когда владение их совсем уже окрепнет, провозгласить его князем Дагестанским.

— Пока не дадим, а только пообещаем, ну а там дальше что будет — увидим, — сказал Шамиль своим советникам.

* * *

В то время, когда Шамиль придумывал способы не только лишить власти своего храброго товарища, но лишить самой жизни, или, если это окажется возможным, обработать его в свою пользу, ему доложили, что приехал Кебид.

Шамиль значительно переглянулся со своими советниками и приказал просить приезжего.

— Ассаламу-алейкум, старший брат мой Шамиль, — сказал Кебид-Магома, переступая, как лев, через порог сакли Шамиля.

— Ваалайкуму-ссалам, старший брат мои Кебид-Магома, — ответил Шамиль, вставая со своего места.

Друзья обнялись, поцеловались и сели по своим местам. Прошло несколько минут общего, какого-то неловкого молчания. Наконец Шамиль заговорил первый:

— Завидная твоя доля, брат Кебид, — сказал Шамиль самым вкрадчивым голосом.

— Чем? — спросил Кебид, не понимая тонких оборотов шамилевской политики.

— Как чем? Ведешь воинскую жизнь, сотнями истребляешь нечестивых гяуров, а ведь ты и сам хорошо знаешь, что каждый убитый служит правоверному новой ступенькой к райскому блаженству. А я здесь день и ночь хлопочу, как женщина-стряпуха около своей печки, но что мои хлопоты сравнительно с твоими? Ни славы, ни спасения души. Я уже хотел просить тебя поменяться нашими ролями, чтобы ты заменил меня здесь, а мне позволил бы истреблением гяуров обратить на себя милостивые взоры великого пророка, да, кстати, и порассеяться немного боевой жизнью. Но, увы, не суждено этому сбыться, пророк за что-то гневен на раба своего Шамиля, — сказал он с притворной грустью. — В прошедшую джума (пятницу), — продолжал он тем же тоном, — в мечети общим голосованием мюридов провозгласили меня имамом всего Дагестана.

— Как, без моего согласия? — заревел Кебид-Магома, страшно нахмурив свои густые брови.

— А у меня, у недостойного, — продолжал он, не обращая ни малейшего внимания на рев Кебида, — являлась грешная мысль, которую теперь я, брат мой, не утаю