Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Но вот на краю высокого и отвесного берега грозной реки Койсу показалась отставшая от Шамиля и от толпы мюридов женщина, ехавшая верхом, с грудным ребенком на руках. Она сильно и энергично хлестала плетью свою измученную лошадь, но поощрения эти на нее уже не действовали. Бедное животное, отягченное большими вьюком разного домашнего скарба и всадницей с ребенком, едва передвигало свои усталые ноги. Всадница эта с немым отчаянием бросала умоляющие взоры на высокий утес, куда успел взобраться Шамиль со своим войском, где он совершенно был застрахован от всякого преследования казаков. Стоя на утесе, Шамиль видел эту немую мольбу о помощи, но подать ее не мог.

— Шамилевская жена! — закричал кто-то из казаков, гнавшихся по следам Шамиля.

Услыхав это, человек десять казаков бросились к всаднице с ребенком, чтобы захватить ее в плен.

Вот они уж близко. Еще минут пять, и она будет в руках казаков.

Всадница, видя приближающихся к ней казаков, быстро соскочила со своей лошади и, держа ребенка на руках, подбежала к самому краю отвесного обрыва, у подножия которого клокотала и ревела, гремя каменьями, река Койсу.

Остановившись у самого обрыва, она взглянула на утес, где стоял и смотрел на нее Шамиль, и, указав ему жестом на настигающих ее казаков и на клокочущую под обрывом Койсу, как бы спрашивала его: «В плен ли отдаться или умереть?…»

Шамиль понял эти вопросительные жесты своей преданной супруги: он снял со своей головы папаху и махнул ею на пенящиеся волны Койсу.

В тот же момент над волнами бурной реки раздался пронзительный крик: «Алла! Алла!» — и женщины с грудным ребенком не стало…

— Ишь, проклятая головорезка! — сказал один из подъехавших к месту происшествия казаков. — Не пожалела даже душеньку безгрешного младенца Христова, утопила вместе с собой антихристка.

— Какой он Христов младенец? — сказал другой. — Ведь он тоже отродье-то басурманское. По-моему, так туда ему и дорога, одним головорезом, значит, будет меньше.

— Экой ты, братец мой, а може, он выхрестился бы, коли ежели мы успели бы захватить его.

— Экая, братцы, покорность у этих азиаток, — заметил третий, — этот людоед, Шмель (казаки и солдаты называли, да и до сих пор продолжают называть Шамиля этим именем), только, значит, шапкой махнул, а она и бултых сдуру-то в реку.

— Да, брат Гаврюха, верно, не твоей жене чета, — подтрунил первый казак.

— О моей и толковать нечего… Вольница — страсть. Раз я велел ей коня выпустить в поле, так она, братец ты мой, как кошка ощетинилась, да и подвернула фигу мне прямо под нос. А ведь три года, стервина, не видалась со мной.

Казаки от души расхохотались над рассказом загнанного мужа.

Рассуждая таким образом, казаки вернулась в свой лагерь.

Шамиль между тем молился со своими мюридами за упокой и за геройский подвиг своей любимой жены и за смерть дочери-малютки.

— Пусть смерть этих трех близких моему сердцу существ падет на голову того, кто не хотел помочь мне в этом бедствии! — сказал Шамиль по окончании молитвы всем окружающим его мюридам. — Я, как имам, — продолжал он, — все-таки горжусь тем, что нет у меня такой жертвы, которую бы я не принес для блага моих последователей. Ну а ты, муж казикумыкской княжны, сиди там в Телетли, пока не сделаешься князем Дагестанским, — добавил он, — грозно сверкая глазами.

Окружающие мюриды, видя великость жертвы своего имама и желая чем-нибудь утешить его, начали вновь клясться в своей верности и преданности ему, подходя поочередно и целуя края его одежды.

После этого неприятного события Шамиль переехал в Чечню и основал свою резиденцию в Дарго.

Владения Шамиля с каждым годом увеличивались все более и более. В течение трех-четырех годов пребывания его в Дарго Чечня, за малым исключением, почти вся передалась ему. Он завелся хорошими, храбрыми наибами и в сообществе их делал довольно смелые набеги. Перебежчики из мирных аулов поодиночке и целыми семействами являлись к нему почти каждый день.

В числе этих дезертиров появилось одно знаменитое по своему происхождению семейство казикумыкского Джамаладдина. Джамаладдин принадлежал, как гласят его дипломы, к потомкам пророка, почет и уважение к которым, несмотря на протекшие века, нисколько не уменьшается со стороны правоверных. Им всегда и везде выделяется закят от ежегодных прибылей каждого правоверного и вручается по принадлежности, как завещал великий пророк.

Бегство Джамаладдина произошло вследствие несогласия его с Агалар-ханом. Он, как родственник пророка, задумал было тоже пророчить и предсказывать будущее Агалар-хану. Предсказания эти клонились большей частью к тому, чтобы Агалар-хан перешел со всеми своим владениями на сторону Шамиля, в противном случае Джамаладдин предрекал ему гнев пророка и лишение его райского блаженства. В доказательство справедливости своих слов Джамаладдин попробовал было совершить перед Агалар-ханом великое чудо. Чудо это заключалось в том, что он, Джамаладдин, по своей всесильной молитве покажет на самом деле ту самую адскую муку, которой будет мучим Агалар-хан, если он не перейдет к Шамилю. Для этого он указал ему совершенно гладкое место и приказал копать тут яму такого размера, какой он назначил.

Позвали землекопов, и началась работа. На двухаршинной глубине этой ямы вдруг показалась мертвое тело, с головы до ног обвитое живыми змеями. Во рту трупа торчала огромная живая жаба. Брюшина была разрезана и, вместо внутренностей, в ней копошилось множество живых змей разной величины и разных цветов.

— Вот твои муки, если ты не перейдешь к имаму, — сказал Джамаладдин, с торжествующим видом указывая Агалар-хану на этот ужасный труп.

Агалар-хан был, правда, необразован, но и не легковерный фанатик. Он, при всей тонкости этой проделки потомка пророка, заподозрил тут обман — обман, совершенный с преступлением.

— Откуда этот труп взялся здесь? — спросил он Джамаладдина.

— Этот труп — труп не человеческий и не что иное, как великое чудо, совершившееся благоволившим мне пророком, чтобы показать тебе, насколько ты утопаешь в грехах, — ответил потомок пророка.

— Хорошо, — сказал Агалар-хан. — А если этому трупу найдутся родственники, тогда что скажешь ты?

— Этого быть не может, — невозмутимо ответил Джамаладдин. — Здесь, как ты видишь, не кладбище, а гладкое и ровное место, без малейшего признака могил. Притом же если бы это был обыкновенный человеческий труп, то эта могила должна бы быть со свежей земляной насыпью,