Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

никакого света и дыша одними вонючими, до одурения, испарениями земли. О пище их и говорить нечего. Им отпускалось на каждого по деревянной баклашке, мерой в чайный стакан, голой кукурузной муки, которой они должны были продовольствоваться. Этим так называемым дувана, находящимся в туснак-хана, было еще сносно. Они по крайней мере могли из этой муки кое-что сварить или испечь, но шулиявчи, находившиеся в гундыне, лишены были и этой возможности… Эти несчастные принуждены были набивать свои рты сырой мукой и запивать ее холодной водой.

Много было послано несчастными писем к родным и к начальству, в которых они просили как можно скорее позаботиться о выкупе, но назначенные за них цены были до того велики, что собрать их не представлялось никакой возможности.

Наконец, кто-то из начальствующих крупного ранга написал в утешение несчастных страдальцев письмо следующего содержания: «Господа! Повремените и потерпите еще немного. Ведь это не последняя наша стычка с Шамилем. Будет время, что мы еще столкнемся с ним и тогда счастье авось будет на нашей стороне. Если нам удастся в будущем захватить побольше его мюридов, то вы спасены. Мы предложим Шамилю размен, на что он, по всей вероятности, охотно согласится».

Письмо это по неловкости посланного чеченца попало не к пленным офицерам, а в руки Шамиля.

Получив это злосчастное письмо, Шамиль приказал позвать своего переводчика Идриса, из солдатских еврейских детей, служившего прежде в русской службе горнистом. Этот Идрис, как передавали мне Сенька и Курский, украл у своих полковых музыкантов несколько музыкальных инструментов и бежал с ними к Шамилю, чтобы составить оркестр для увеселения имама, а сам рассчитывал сделаться придворным капельмейстером. Но религиозный имам Чечни и Дагестана за одно только покушение Идриса поселить в среде благоговейно созерцающих мюридов музыкальные увеселения и скоморошество приказал было убить его. Идрис, видя, что его честолюбивые замыслы вызвали грозные перуны, готовые грянуть на его же голову, бросился к «мастеру религии», то есть к шамилевскому тестю Джамаладдину и просил его заступничества, клятвенно обещая ему, что он навсегда оставит свои музыкальные занятия и примет магометанскую веру. На этих условиях Джамаладдин исходатайствовал ему прощение. После этого Идрис принял ислам, женился на магометанке и, изучив кумыкский язык, сделался, по протекции того же «мастера религии», шамилевским переводчиком.

* * *

— Прочитай-ка вот это письмо, — сказал Шамиль вошедшему Идрису, — да поясни мне хорошенько, что начальник гяуров пишет своим офицерам?

Идрис взял и начал читать.

К сожалению, не могу в точности пояснить читателю, какие страсти роились в этом тщедушном и бездушном жиденке: вековая ли ненависть этого поколения вообще к роду христианскому, личная ли месть самого Идриса некоторым пленным офицерам, от которых, может быть, пришлось ему проглотить не одну оплеуху во время службы его в Русской армии, или просто тщеславное бахвальство, вроде бахвальства чиновного Миная, только он не перевел Шамилю буквального смысла письма к офицерам, а исказил его к их погибели. Он перевел Шамилю, что начальник гяуров грозит напасть на Ведень, освободить офицеров, взять в плен самого Шамиля и на первом попавшемся чинаре повесить его, заключил свою бессовестную ложь Идрис, скорчив насмешливо-печальную физиономию.

Выслушав Идриса, Шамиль засверкал своими молниеносными глазами.

— Прикажи собрать сотню молодых мюридов в полном вооружении, — сказал рассвирепевший Шамиль, обращаясь к Енусу.

Через полчаса по всему аулу Ведень раздались заунывные, но вместе с тем и грозные хоры правоверных: «Ля-иляга илляллага, ля-иляга илляллага», — точно голоса хищных птиц, почуявших кровавую добычу. Так собирались к шамилевскому дому мюриды за таинственным и грозным приказанием своего владыки.

— Верные рабы великого пророка! — воззвал Шамиль к собравшимся молодым мюридам. — Давно ли вы точили ваши чеэрав джайран (кинжалы и шашки черной стали) и упражняетесь ли стрельбой в цель?

— Шашки и кинжалы у нас всегда остры, великий имам, а стрельба в цель — наше всегдашнее занятие, — общим хором отвечали мюриды.

Шамиль стоял в это время под навесом своей сакли, а мюриды беспорядочно толпились у подножия этого навеса.

После такого удовлетворительного ответа мюридов Шамиль с улыбкой взглянул на толпившуюся у ног его сотню рослой, сильной молодежи и как-то самодовольно погладил свою окладистую бороду.

— Вам, как молодым мюридам, — начал он снова, ласково поглядывая на них, — еще не привыкшим к рукопашной резне и не окуренным боевым порохом, не мешает взять первый урок, как бить гяура. Навык руки много значит в бою, а потому повелеваю вам сегодня же перерезать всех офицеров, находящихся у меня в плену.

Только лишь кончил Шамиль свое приказание «перерезать… офицеров… в плену», как все мюриды с радостным гиком бросились к туснак-хана и принялись торопливо связывать по два, по три человека недоумевающих офицеров.

Проводив глазами этих кровожадных коршунов, называемых благочестивыми мюридами, Шамиль обратился к Идрису и сказал:

— А ты напиши начальнику гяуров, что, мол, мясо твоих офицеров служит уже пищей моим волкам и шакалам, а кости их я уступаю ему без боя. Кстати, напиши ему насчет веревки, на которой он хочет повесить меня. Ты скажи ему, что я очень тяжел и что тоненькая веревка может оборваться; так чтоб он захватил их побольше, да потолще, авось они годны будут для его же гяурской шеи, а мы здесь заранее, постараемся приготовить для него хорошую виселицу. Еще поблагодари его за офицеров. Скажи, что они умерли здесь не бесполезно: они на своих шеях дали славный урок неопытным ударам моих молодых мюридов.

Сказав это, Шамиль самодовольно окинул взглядом окружающих его приближенных и телохранителей, которые, слушая со вниманием мудрые слова своего имама, в знак удивления и одобрения с улыбкой покачивали головами и многозначительно пощелкивали языками.

Между тем мюриды перевязали всех пленных офицеров и вывезли их за земляной вал, на небольшую луговую площадку.

Идрис тоже счел нужным сопутствовать этой ужасной процессии и со злорадством наслаждался возмутительной бойней невинных жертв, подведенных под нож им же самим.

Пленники сначала не знали, для какой цели их вяжут и ведут за крепость. Они полагали, что этот процесс совершается ради того, чтобы переселить их из одного места в другое, но когда они увидели, как мюриды начали потешаться над некоторыми их товарищами, вонзая им в бок или в грудь кинжалом по самую рукоятку, тогда эта луговая площадка представила собой истинный Садом и Гоммор. Крики, плач и мольба раздавались со стороны одних, проклятия, угрозы и гордое презрение выражали другие.

Мюриды, не зная ни слова по-русски, не понимали, кто что говорит,