Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Некоторые более отважные офицеры, не желая испытывать столь медленной, мучительной и унизительной смерти, прибегали к своеобразным хитростям. Одни из них, пользуясь ненадежностью завязок рук, разрывали эти тоненькие веревочки и давали звонкие пощечины мюридам, с целью рассвирепеть их до последней крайности и тем самым заставить их нанести неизбежный удар быстрее и смертельнее. И действительно, после данной пощечины каким-либо офицером мюриды с гиком бросались на несчастного с кинжалами и разрывали его на мелкие клочки. Другие прехладнокровно держали пари, через того же переводчика Идриса, что если найдется такой удалец, который сумеет срубить голову за один раз, то мюрид этот получит от родных этой головы десять или двадцать туменев (сто или двести рублей).
Из числа этих несчастных жертв всего более памятен горцам один молоденький офицер, сын какого-то знатного и богатого вельможи, проживавшего в Петербурге.
К сожалению, ни имени, ни фамилии этого офицера они не могли сообщить мне.
— Когда дошла очередь до баранчук бояра (до ребенка-барина), — рассказывают с особым удовольствием горцы, — и когда силач Сурхай взялся было разрубить его с одного раза шашкой от правого плеча до левого подплечья, тогда баранчук-бояр встал на колени и начал просить нас о пощаде. Мы позвали Джугут-Идриса (жида Идриса) и спросили, что, мол, он хочет от нас?
«Братцы! — говорил он через Идриса, протягивая к нам свои тоненькие и беленькие ручки. — Не убивайте меня, братцы. — А у самого слезы-то ручьями текут из глаз. — Мой отец богат и знатен, — говорил он. — Он за меня столько даст золота, сколько пожелаете вы сами. Я у него единственный сын, даже единственное детище. Он выкупит меня на вес золота».
Конечно, на вес золота продать его было довольно выгодно для нас. К тому же он, хотя был и молоденький, но довольно высокий исправный мальчик. Стало быть, золота-то потянуло бы немало. Мы посоветовались между собой и послали Идриса к Шамилю, чтобы доложить ему о таком богатом обещании баранчук-бояра. Но Шамиль прислал сказать, что чем знатнее и богаче начальник гяуров, тем он больше наносит вреда правоверным мюридам. Имея в виду это обстоятельство, я, говорит, не продам его на вес алмазов, и приказал сейчас же убить его. Жалко нам было потерять столько денег, а делать нечего — Шамиль приказал. Мы взяли рассадили наших джигитов (молодцов) в разные скрытые места с заряженными ружьями и сказали баранчук-бояру, конечно, на смех: «Беги, мол, к русским. Мы, мол, скажем Шамилю, что ты от нас убежал, и мы догнать тебя не могли, а деньги, мол, вышлешь нам после, как увидишься со своим отцом». О Алла! — воскликнул с удивлением горец. — Какие эти русские все глупые. Ведь он поверил этому на самом деле.
«Развяжите, — говорит, — братцы, мне руки-то поскорее, я сейчас же убегу в лес».
Мы развязали ему руки, смотрим, да так и помираем со смеху, как он переплетает свои тоненькие ножки по направлению к лесу. Вдруг, слышим: трах, трах, трах — это раздались выстрелы засевших в разных местах наших джигитов. Баранчук-бояр вскрикнул и повалился на землю. Мы побежали к нему полюбопытствовать, что он еще скажет нам, но он уже умер; две пули попали ему прямо в сердце. А жаль, что он так скоро умер, он такой был забавный, что еще бы можно было посмеяться над ним, — заключил рассказчик-горец.
Так погибли тридцать человек молодых офицеров по милости беспричинной вражды и ненависти к ним жиденка Идриса.
Мать Данияла, султана елисуйского
В описываемый нами период времени Шамиль беспрестанно работал мечом и пером. В опасной работе мечом Шамилю заменил враждовавшего и сидевшего теперь недвижимо Кебид-Магому вновь появившийся тогда необыкновенный бич, наводивший ужас на все мирные аулы, — аварец Гаджи-Мурад. Об этом полудиком воине, обладавшем львиной неустрашимостью, мы будем беседовать после.
В работе пером, то есть в писании проповедей, воззваний, прокламаций и всяких законодательств, клонящихся к благу правоверных мюридов, Шамилю способствовали тесть его Джамаладдин и Сокур-эфенди.
Послания, писанные Шамилем и Сокур-эфенди и редактированные родственником пророка Джамаладдином, рассылались во все концы Кавказа, и более всего бекам и ханам, начиная от шамхала Тарковского до Данияла, султана елисуйского включительно.
Шамхал Тарковский, Игалар-хан и прочие беки и ханы на все вычурные и кудреватые воззвания Шамиля стать под его знамя за благое дело мюридизма отвечали самой грубой бранью, а на грозные и торжественные проклятия, и на угрозу его от имени пророка отвечали ему самыми невыносимыми саркастическими насмешками.
Однако не все были так тверды и равнодушны к шамилевским посланиям. Даниял, султан елисуйский, не мог устоять против обаятельности второго послания. Он, прочитав его, с диким азартом сорвал с себя генеральские эполеты и торжественно изрубил их кинжалом, затем приказал своим нукерам перерезать всех русских, находившихся при его дворе в качестве ординарцев, вестовых и почетного караула.
Узнав об этой вспышке, мать Данияла-султана, старушка умная и рассудительная, опрометью бросилась в комнаты пришедшего в религиозный экстаз сына и, обнимая его колени, просила не враждовать с русскими и не подчиняться шамилевской власти, но все было напрасно. Даниял-султан сначала ничего не хотел слышать, потом начал было колебаться и как бы почувствовал себя бессильным против таких трогательных и убедительных просьб старушки-матери, но фанатизм, разогретый пылким посланием Шамиля, снова взял верх над ним. Он поторопился отдать вторичное приказание, более строгое и более положительное, не терпящее ни возражений, ни отлагательств: истребить всех русских, которые окажутся у него во дворе и в ауле.
Видя, что просьбами и мольбами со взбаламутившимся сыном ничего не сделаешь, старушка перешла к угрозам, обещая проклясть молоко тех сосцов, которыми она два года кормила его в младенчестве, если он не изменит своего пагубного намерения передаться Шамилю. Но увы! Этот намек не только не принес ей того ожидаемого действия, которое она рассчитывала, напротив, он послужил к ее погибели от руки своего же сына Данияла.
Вычурные слова шамилевского послания до того остервенили Данияла-султана,