Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

В это время у Шамиля, кроме Заидат, была еще жена — армянка Шванет, которую привез ему пленницей Гаджи-Мурад во время набегов своих на Моздок и Кизляр.

В то время, когда Шамиль, увенчанный лаврами победы, упивался блаженством между двух красавиц-жен и между с лишком двух дюжин молоденьких гурдядо караваш (грузинки, чернорабочие рабыни, взятые им в плен во время набега на Кахетию), обманутый и коварно обиженный Шамилем Кебид-Магома старался, в свою очередь, повлиять на массы народа в свою пользу. Старания эти, как мы увидим ниже, остались небесплодными. Правда, в присутствии Гаджи-Мурада, этого горного тигра в человеческой коже, Кебид-Магома был чрезвычайно осторожен и ничего враждебного не выказывал ни пред Шамилем, ни пред Гаджи-Мурадом, тая свою месть до поры до времени в своем оскорбленном сердце.

Гаджи-Мурад был простой аварец, но львиная отвага его приводила в удивление всех правоверных мюридов. Он дезертировал некоторое время из шамилевских владений к русским и служил у дженгутаевского Ахмат-хана нукером. Но ему там почему-то не понравилось и он бежал обратно в горы. Шамиль, предупрежденный о необыкновенной храбрости Гаджи-Мурада, пожаловал его аварским наибом и был с ним довольно в дружеских отношениях, употребляя его храбрость в свою пользу. В свою очередь и Гаджи-Мурад, при всей свирепости своих наклонностей, питал некоторое время подобающее уважение и расположение к имаму Чечни и Дагестана. Но потом они сделались непримиримыми врагами. Вражда эта разгорелась из-за женщины.

Дело в том, что Гаджи-Мурад был влюблен в дочь Данияла-султана и рассчитывал женится на ней, но Шамиль, по всегдашней своей дальновидной политике, имел обычай родниться со всеми знатными и влиятельными особами сам, как это он сделал с родственником пророка Джамаладдином. Он, в предупреждение Гаджи-Мурада, женил на дочери Данияла-султана среднего сына своего Кази-Магому.

После этого Гаджи-Мурад постоянно искал случая отомстить Шамилю и всегда вызывал его на ссору каким-нибудь озорством или неподобающей для мюрида выходкой. Но благоразумный Шамиль, не желая иметь в лице Гаджи-Мурада второго опасного врага, подобно Кебид-Магоме, всякое озорничество его превращал в самую остроумную шутку.

Так, например, рассказывают горцы, раз Гаджи-Мурад приказал всем мюридам-нукерам своего наибства обрить усы и бороды (что по закону мюридизма наказывается смертной казнью), а лошадям обрезать хвосты и гривы. Операцию эту он совершил первый сам над собой. Видя это, все воины его наибства последовали его примеру…

Обезобразив таким образом себя и всех своих мюридов, Гаджи-Мурад выступил с этой малочисленной силой под Ведень (резиденция Шамиля) и расположился там лагерем, приготовившись к нападению.

Немедленно же доложили Шамилю, что Гаджи-Мурад расположился около Веденя с враждебными намерениями, и советовали ему принять надлежащие меры, то есть собрать войско и выдвинуть орудия. Шамиль лучше всех знал безумно храбрую и жестокую, но склонную к ласкам и дружбе натуру Гаджи-Мурада. Он в сопровождении только трех приближенных поехал в лагерь своего враждующего наиба.

— Мой добрый, храбрый и неустрашимый друг Гаджи-Мурад, — приветствовал его Шамиль, подъезжая к палатке Гаджи-Мурада, — неужели ты столько же застенчив и деликатен, сколько храбр и победоносен в битвах с гяуром? Не закралась ли в тебя богопротивная мысль, что я когда-нибудь могу изменить мою дружбу и душевное расположение к тебе? Если же в тебе этой мысли не было, то почему ты не приехал прямо под кров моей убогой сакли, где, как тебе и самому известно по прежним примерам, всегда тебя ждет радушный прием, теплая и мягкая постель и жирный кусок баранины с рот-люль-хинкал (с пшеничными галушками). Мы ведь с тобой давно условились, друг мой, что между мной и тобой нет ничего раздельного… Поедем, дорогой гость, почти мое убогое жилище… Мы тебе всегда рады, как лучшему из всех друзей наших, — сказал Шамиль, протягивая Гаджи-Мураду обе свои руки.

— Эй, Алла! — вскричал вдруг Шамиль, притворно изумляясь бритой бороде и усам Гаджи-Мурада, а также совершенно куцей, безгривой и бесхвостой его лошади. — Я так и знал, — сказал Шамиль, смеясь самым простодушным и одобрительным смехом, — что друг мой Гаджи-Мурад, верно, приехал с каким-нибудь сюрпризом, чтобы позабавить и посмешить меня.

— Однако ты много думаешь о себе, — сказал Гаджи-Мурад, хохоча во все горло. — Уж не воображаешь ли, что ты великий турецкий султан, а я твой шут?… Нет, любезный имам Чечни и Дагестана, я обрил бороды и усы себе и моим мюридам-нукерам, обрезал хвосты и гривы всем лошадям вовсе не для того, чтобы позабавить и посмешить тебя, а для того, чтобы во время нашего с тобой рукопашного боя я мог бы различить твоих и моих мюридов-нукеров и в азарте не зарезать бы своего воина, — сказал Гаджи-Мурад, продолжая беззаботно хохотать и трепать Шамиля за плечо. — Но когда ты принял все это за шутку, — добавил он, — то пускай будет так… Я вместе с моими товарищами согласен принять твое радушное гостеприимство.

Шамилю только этого и было нужно.

Он, увлекая за руки Гаджи-Мурада в свою саклю, мимоходом приказал зарезать в честь него десять самых лучших баранов и одного огромного верблюда.

Между тем нукеры и все войско Гаджи-Мурада осталось на площади в лагере.

Подойдя к крепостным воротам, Гаджи-Мурад заметил отсутствие своих хотя и ошельмованных, но надежных мюридов-нукеров. И, удивительно, он, всегда беспечный и гордо-самонадеянный, вдруг остановился, задумался.

— Я желаю, чтобы все мое войско следовало за мной в Ведень, — сказал Гаджи-Мурад Шамилю, подняв на него свой испытующий взор.

Гаджи-Мураду стрекнула мысль: нет ли в этом притворно-радушном приглашении для него какой-нибудь ловушки, а без нукеров, без его спутников в жизни и смерти, Шамиль может сделать с ним все, что только взбредет ему в голову.

А потому он, не входя в крепостные ворота, подал знак своему войску, чтобы оно все без исключения следовало за ним в Ведень.

Услыхав это, Шамиль в свою очередь тоже скорчил кислую физиономию.

— Как же это, друг мой Гаджи-Мурад, ты хочешь идти с вооруженным войском под гостеприимный кров моей убогой сакли? — спросил Шамиль обиженным тоном. Задав этот вопрос, Шамиль между тем подумал про себя: «Как впустить этого изверга со всем его войском за крепостной вал? А если он вздумает затеять там со мной резню? Ведь от этого сумасброда всего можно ожидать, а этого тем более».

— А если бы я не взял своего войска, то кто же бы стал есть твоего верблюда, которого ты велел зарезать для меня? — спросил, смеясь, Гаджи-Мурад.

Не мешает заметить, что хозяин-горец, желая принять почетного