Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

ловушка и что тайный замысел его русским начальством предусмотрен. Он сначала принялся было притворяться очень преданным русскому правительству и ругать Шамиля и все горское население, исповедующее магометанскую религию, чтобы этим обратить на себя внимание начальства и ослабить над собой надзор, но русское начальство, видя его притворную лесть, еще бдительнее стало смотреть за ним. Наконец, ему надоело это натянутое и недоверчивое отношение к нему частного пристава и безотлучных, назойливых донских казаков. Он решился во что бы то ни стало отделаться от них. Эту решительную мысль он сообщил своим мюридам-нукерам, которые, конечно, одобрили ее.

Спустя дня два после этого совещания Гаджи-Мурад сказал приставу, что он едет на загородную прогулку. Пристав, не имея никаких оснований противоречить желаниям Гаджи-Мурада, приготовился вместе с казаками сопровождать его. По выезде их за город в поле Гаджи-Мурад предложил общую скачку, чтобы узнать, как он говорил, чья лошадь быстрее. Сказав это, он щелкнул плетью по бедру коня, гикнул и, наклонясь к луке седла, ринулся вперед. Нукеры ринулись за ним. Пристав и казаки, не желая отпустить его от себя на очень далекое расстояние, пришпорив своих коней, последовали его примеру. Но только что лошади тех и других расскакались, как Гаджи-Мурад и его мюриды круто повернули своих лошадей назад и, очутившись с тылу пристава и казаков, выстрелили в них из четырех пистолетов залпом. Пристав и три казака мертвыми пали на месте, а остальные три казака, успевшие во время скачки отделиться от горцев более чем на ружейный выстрел, прискакали обратно в Баку и сообщили о случившимся своему начальству. Понятно, что русским начальством немедленно же посланы были небольшие конные отряды казаков и милиционеров по разным направлениям для преследования беглецов.

Между тем Гаджи-Мурад продолжал углубляться в горы все более и более, преодолевая все трудности горного путешествия. Как вдруг он наткнулся на довольно быструю и глубокую речку, берега которой до того были круты и каменисты, что переправиться через нее не было никакой возможности. Он поехал по берегу в надежде отыскать мостик. Мостик, действительно, нашелся, но оказалось, что он охраняем пикетом донских казаков. Гаджи-Мурад хотел отстоять этот единственный для себя путь силой и бросился было напролом, но дружный залп казачьих ружей мгновенно лишил его двух самых лучших мюридов.

Гаджи-Мурад отскочил от пикета на довольно почтительное расстояние и, видя, что задуманное им невыполнимо, а между тем слышатся уже голоса преследовавшей его погони, он пришпорил свою лошадь и с криком «Аллаг! Аллаг!» бросился с отвесного берега в клокочущую и пенящуюся речку. Оставшийся в живых мюрид немедленно же последовал за ним.

Благородные животные долго боролись с течением сердитого горного потока и успели доплыть до противоположного берега, но гладкая крутизна каменного ската не позволила им выбраться из воды. Гаджи-Мурад, бросив свою лошадь, успел схватиться за какое-то твердое и упругое растение, прозябавшее в трещине почти сплошного камня, с помощью которого он после неимоверных усилий выбрался на берег. Но товарищ его по какой-то случайной неосторожности свернулся со своей лошади и после непродолжительной борьбы за жизнь погрузился в волны клокочущего потока. Бедные животные, оставшиеся без хозяев и не управляемые никем, еще долго пробовали цепляться своими крепкими копытами за каменные бока крутого берега, но, наконец, измученные продолжительными и бесполезными усилиями, тихо заржали и опустились на дно сердитого потока.

Выбравшись на берег, Гаджи-Мурад увидел, что и ему скрыться от своих преследователей не представляется более никакой возможности. Погоня казаков и милиционеров настигла и окружила его со всех сторон.

Он сел за камень и хотел было затеять перестрелку со своими преследователями, но и это оказалось невыполнимым: порох в патронташе и хазырях (нагрудные патроны, которые носят черкесы на верхней одежде) подмок во время переправы через речку. Теперь осталось ему защищаться только одним холодным оружием.

Он взял в правую руку шашку, а в левую кинжал и стал выжидать нападения казаков.

Но какова должна была быть воинская слава и отвага этого горного тигра, когда целая сотня казаков, видя его одного, не имеющего ни одного заряда пороха, с одним холодным оружием в руках, не решилась броситься и взять в плен его живого.

Казаки стреляли из ружей в Гаджи-Мурада, как стреляют в мишень на ученье.

Гаджи-Мурад сначала стоял и торопливо затыкал отрезанными им от бешмета лоскутками раны, пробитые в его теле казачьими пулями. Но несколько новых пуль заставили его зашататься. Он торопливо сел, прислонясь к камню спиной и положив шашку на колени. Гаджи-Мурад видимо ослабел физически от множества ран и от большой потери крови. Еще новые две-три пули, и он судорожно схватился левой рукой за свою черную окладистую бороду. Рука замерла на бороде, а душа его вознеслась в блаженную обитель пророка.

Между тем казаки продолжали стрелять в неподвижного Гаджи-Мурада. Стало уже вечереть. Наступило время покончить эту стрельбу и или пасть мертвыми, или взять Гаджи-Мурада…

Выискалось человек двадцать охотников, которые взялись подкрасться и схватить врасплох страшного горца. Охотники зашли с противоположной стороны камня, у которого в грозной позе сидел неподвижный, давно уже окоченелый Гаджи-Мурад, и начали ползком подкрадываться к нему.

Вот один из самых храбрых донцов, подползший прежде своих товарищей, первый бросился на Мурада, схватил его за горло и повалился на него всей тяжестью своего тела.

— Не уйдешь, не уйдешь теперь, проклятый азиат! — вопил донец своим гнусавым голосом, немилосердно стискивая горло безжизненного Гаджи-Мурада.

— Держи, держи крепче его, анафему! — кричали другие охотники-донцы, бросаясь на помощь к своему товарищу и наваливаясь общей массой на него и на Гаджи-Мурада, чтобы отнять у последнего всякую возможность к побегу или к обороне оружием.

— Дружней, ребята, дружней! — поощряли донцы друг друга, притискивая труп Гаджи-Мурада. — А то как раз ускользнет проклятый азиат. Он, говорят, колдун: знает разные заговоры от пули и шашки, — перебрасывались отрывистыми словами казаки, напрягая все силы притиснуть проклятого азиата.

— Стой, братцы, да он, кажись, мертвый, — сказал один из донцов.

— А и то, братуха. Это верно, я дюже здавил ему горло-то, ну, он, значит, и задохнулся, — отвечал охотник, первый бросившийся на Гаджи-Мурада.

Голову Гаджи-Мурада отрубили и представили куда следует, как доказательство его смерти.

Тем я и заканчиваю мой краткий очерк из истории этого страшного и популярного в свое время горского Аттилы. Конечно, очерк этот составляет не более как одну сотую долю из всей биографии Гаджи-Мурада, но если бы я вздумал описывать всю жизнь его с малейшими подробностями, то мне пришлось бы написать целый том, и я невольно отвлекся бы