Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ну что, братишка, как твои дела? — спросил он, садясь около меня на траву.

— Ничего пока не слышно, — сказал я, всматриваясь в печальное лицо Курского.

— Теперь скоро услышишь. Только дай Бог, чтобы слухи-то были хорошие.

— Разве ты что-нибудь знаешь? — спросил я его.

— Да, знаю. Оно не то, чтобы я знал, а так слышал… болтают там… да это все пустяки. — Курский замялся, кашлянул и отвернулся от меня, будто рассматривая что-то. Когда он повернулся ко мне, я увидел, что на глазах его дрожали сдержанные слезы.

— Ты, верно, слышал что-нибудь дурное? — спросил я вертевшего в руках без всякой видимой цели папаху Курского.

— Не то чтобы что-нибудь слышал, а так… А ты вот что, братишка, — сказал мне Курский, вдруг перебивая сам себя. — Ведь ты крещеный, так ты почаще молись, да призывай имя-то Христа, нашего Батюшки. Ведь Он, кормилец наш, не то, что треанафемый Магомед, ему только помолись, Он живо, брат, поможет. А уж коли возьмется кому помочь, так этой всей нехристи не устоять супротив Него, всех, значит, победит и спасет тебя. Это верно. Я сам это испытал, когда еще не был у Шмеля, а служил верой и правдой в христолюбивом русском войске. Бывало, также на войне, какой-нибудь голыш-азиатец вот так и летит с кинжалом прямо на меня, вот тут, думаешь, и смерть тебе, а как вспомнишь да призовешь имя-то Христово, смотришь и глазам не веришь — бусурман-то торчит уж у меня на штыке. Ей-богу, правда, сам испытал. Молись, братишка, раскаиваться не будешь… Он спасет, помяни мое слово, спасет, — добавил он, вставая со своего места.

— Ты, мой добрый Курский, своими советами как будто приготовляешь меня к какому-то страшному событию, которое не сегодня завтра должно случиться со мной. Скажи истинную правду: верно, горцы хотят сделать со мной что-нибудь нехорошее, а?

— Экий ты, братишка, какой подозрительный! Да разве молиться-то когда ни на есть не следует? Ведь это я так. Молиться, мол, нужно больше, а так, что-нибудь дурное про тебя — я не слыхал ничего.

Затем, Курский подошел ко мне и, видя, что эти отрывочные и загадочные слова подействовали на меня скверно, принялся ласкать и утешать меня. Непритворное участие и обильный поток самых убедительных доводов доброго Курского скоро успокоили меня. Наконец, видя, что я повеселел, он пошел было к своей палатке, но, сделав несколько шагов, опять остановился.

— Крест-то есть на тебе, братишка? — спросил он, глядя на меня как-то через свое левое плечо, не поворачивая туловища.

— Был, да сняли с меня, — сказал я.

— Поди, чай, золотой был, вот они и сняли его. На вот, пока надень мой, он хоть медный, а все-таки на нем есть облик Христов.

Подав мне крест, Курский ушел к своей палатке, больше не оглядываясь на меня.

По уходе Курского я был в сильном недоумении. Слова его казались мне страшными, загадочными и невероятными.

«Неужели, неужели, — думал я, — Шамиль, столь умный, располагавший судьбой всего Дагестана, способен увеличить несчастье уже и без того слишком несчастного и безвредного ему человека. Нет! — решил я. — Он, хотя и не венценосец, но управляет своими подданными так же неограниченно, как настоящий царь. А цари вообще гуманны и милостивы».

Убедив себя таким доводами, я почувствовал себя совершенно безопасным, лег на траву и заснул сном праведного.

На другой день часам к двенадцати дня по всему лагерю послышались заунывные и протяжные голоса мюридов, идущих партиями человек в десять по направлению к шамилевской палатке и поющих свое неизменное «ля-иляга-иллялла». Подойдя к палатке, они встали по ту и другую сторону ее входа, образуя собой как бы две изгороди на довольно порядочное расстояние. А там, в конце этих двух рядов, собравшиеся светские и духовные власти Дагестана расстилали на траве ковры и бурки для предстоящей полуденной молитвы джамаатом, которой будет заправлять сам имам Чечни и Дагестана. Через четверть часа между двумя рядами мюридов показалась высокая фигура человека в громаднейшей белой чалме и в белой лохматой сакуле на плечах (сакулой называется горцами овчинная шуба без рукавов, с огромным, овчинным же, шерстью наверх капюшоном). Длинный кисейный хвост чалмы этого человека, как победоносное знамя, величественно развевался по ветру. Он шел тихо, не торопясь, опустив вниз голову, не обращая ни малейшего внимания на сплошные ряды мюридов, между которыми лежал его путь… За ним на почтительном расстоянии шли три молодых человека. Они были одеты в черкесский национальный костюм, блистая на солнце своим драгоценным оружием, оправленным сплошь в серебро и золото. На головах их были также белые чалмы, только много меньших размеров, чем у первого. Хвост чалмы этих последних не был распущен, как у их предшественника, а перекинут через верхушку и заткнут за чалму с противоположной стороны в виде султана. Пока эти особы шли между рядами выстроившихся в прямые шеренги мюридов, они стояли неподвижно, держа ружья наголо и тихо заунывно продолжая петь: «Ля-иляга-иллялла».

— Ишь какие комедии выделывает… со стороны подумаешь и бог знает кто такой, — сказал Сенька, подходя ко мне с горшочком галушек и тыкая левой рукой в воздух по направлению шамилевской палатки.

— Кто это? — спросил я в свою очередь Сеньку, указывая ему на высокого, гордо выступающего между рядами мюридов человека.

— Этот, передний-то, значит, сам Шмель, а что позади-то идут — это его сыновья. Один-то из них — Джамаладдин, который был отдан под Ахульго русским в аманаты. Он там дослужился было до чина ротмистра, да вот Шмель-то, как захватил в плен чавчавадзевское да орбелиановское семейства, ну, значит, казну-то казной слупил, да и сына-то своего вытребовал обратно, опять, значит, кукурузные галушки с чесноком есть. Сказано, нехристь так нехристь и есть, — заключил Сенька, как-то отчаянно махнув рукой.

— Иван! — вскрикнул наиб Талхик, выходя из своей палатки. — Когда имам Шамиль как-базе кончит (полуденную молитву), тогда позовет тебя к себе, — сказал он мне через Сеньку.

Выслушав слова наиба, я хотел просить его, чтобы он оказал мне хоть некоторую протекцию пред имамом, но наиб торопливо шел к шамилевскому джамаату как-базе.

— Дай-то Бог, чтобы Шмель не сделал тебе ничего дурного, — сказал Сенька, сняв свою лохматую папаху и делая троекратное крестное знамение.

— Дурного от Шамиля быть ничего не может, — самоуверенно сказал я Сеньке, осматривая между тем мой гардероб и находя его уж чересчур жалким для предстоящего свидания с владыкой Дагестана. — Сеня, голубчик, — сказал я, — принеси