Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Сенька усмехнулся и покачал головой.

— Глупенький, — сказал он, — да самые приближенные Шамиля носят белье-то не чище этого. У них, главное, лицо, руки и ноги были бы вымыты; а белье-то им — и горя мало. Они, вот, каждый день пять раз моются, то есть перед каждой молитвой, а загляни-ка им в рубашки-то — чего-чего там нет. А, чай, ты заметил и сам, как они каждый вечер выжаривают белье-то свое над огнем.

Действительно, я видел, как каждый вечер у палатки сугратлинского наиба раскладывался огонь и все правоверные, не исключая самого наиба, выходили к нему, разоблачались до первобытного состояния и выжаривали свое белье над огнем. Но я в этих занятиях горцев вовсе не подозревал той цели, которую высказал мне Сенька, а полагал, что они согревают белье, чтобы предохранить себя от ночной простуды на вольном воздухе.

Убедившись, наконец, в том, что грязь на моем белье не поразит взоров великого имама, который, как видно из рассказа Сеньки, считает это делом, далеко не заслуживающим внимания, я решился явиться к нему во всей своей поэтической пестроте грязи и принялся с воодушевлением за принесенные Сенькой кукурузные галушки. Сенька, видя, что я отложил свое намерение относительно чистки белья, пожелал мне счастливого успеха и ушел в свою палатку.

Окончив обед, я взглянул на сборное место джамаата: правоверные все еще молились и усердно воздевали руки к небу. Имам стоял впереди всех и заправлял молитвой последователей его, мюридов.

Процесс моления был тот же, как я описывал его выше, при совершении полуденной молитвы благодатным кади с сугратлинским наибом. Разница заключалась здесь только в том, что по окончании молитвы все правоверные окружили имама тройным кольцом, расположившись друг возле друга, складывая ноги калачиком. Имам, сидя в самой середине этого тройного кольца мюридов, начал заправлять зикрой. Зикра начинается с того же «ля-иляга-иллялла», но она сначала поется правоверными медленно и протяжно при покачивании всем телом из стороны в сторону. Находящийся в кругу имам поминутно поворачивался во все стороны, дул мюридам в лица из своего рта жеваной корицей и гвоздикой, громко восклицая: «Аллаг, Аллаг!» — и возбуждая этим своих последователей к джазме (то есть приводил их в экстаз).

Необходимо заметить, что вместо всяких духов горцами употребляется корица с гвоздикой на том основании, что в райских садах Магомеда, пророка, эти деревья, кроме, конечно, фруктовых, служат преобладающей растительностью. Стало быть, правоверные, обоняя запах корицы и гвоздики здесь, на земле, предвкушают будущее райское блаженство в обители пророка или, вернее, этот запах напоминает им о будущем постоянном райском благоухании.

Имамские дуновения на мюридов корицей и гвоздикой производили желаемое действие: окружающие его постепенно возвышали свой голос и учащенно твердили: «Ля-иляга иллялла». После этого наступает настоящая джазма, и мюриды начинают прыгать и бесноваться, ударяясь лбами о землю и восклицая отрывисто и громко: «Аллаг! Аллаг! Аллаг!».

Рев, стон, взвизгивания, разноголосые восклицания, прыганье и скаканье этих пришедших в джазму правоверных, сливаясь с грозным рокотаньем гремучего потока, с ржаньем пасущихся лошадей, с эхом, повторяемым ущельями гор, навел на меня неизъяснимый страх и ужас.

Я думал, что между ними начнется страшная и поголовная резня, но предположения мои были неосновательны.

Утомленные ревом и прыганьем, мюриды повалились на траву и сделались совершенно неподвижными, как мертвые. Тогда имам Шамувиль запел сладким и протяжно-заунывным голосом на арабском языке духовный стих, в котором упоминается о всех райских блаженствах, обещанных пророком всем последователям мюридизма; он пел о тех красавицах и сладкогласных гуриях, одетых в желтый, розовый и зеленый атлас, которые ждут с нетерпением каждого правоверного, умершего в газавате (на войне).

Стих этот долго лился и переливался на разные тоны из уст сладкогласного имама.

Долго правоверные лежали, внимали и плакали, призывая смерть, чтобы скорее насладиться чудным и неизъяснимым блаженством в обители пророка.

Наконец имам замолк и воздел руки к небу. Мюриды тоже поднялись и последовали его примеру. Совершив дуа (воззвание к пророку) и размазав его по своим бородам, они разбрелись по лагерю, всяк в свою палатку, чтобы подкрепить себя вареной бараниной и кукурузными галушками с чесноком.

Часа через два после обеда все власть имеющие снова стали сбираться в шамилевскую палатку. Сугратлинский наиб тоже ушел туда.

Я сидел и ждал с нетерпением, что вот-вот придут и поведут меня к Шамилю.

На этот раз я не ошибся, минут через десять пришили за мной два вооруженных мюрида и, подталкивая меня довольно ощутительно в спину прикладами своих винтовок, погнали по направлению к шамилевской палатке.

«Начало не очень-то благоприятствует мне», — подумал я, идя к имамскому шатру и подпрыгивая от внушительных толчков прикладами мюридов.

Подойдя к дверям походного храма дагестанского владыки, я хотел было скорее юркнуть в него, чтобы избавиться от усердных поощрений моих провожатых, но один из мюридов очень любезно предупредил меня: он с такой энергией дернул меня назад за ворот рубахи, что этот подарок моего незабвенного Курского в одну минуту превратился в женскую кофту. Это значило — не смей входить без доклада. Я взглянул с плачевной миной на мой единственный наряд, из которого сделали детскую распашонку, вздохнул и стал терпеливо ждать новых распоряжений. Наконец доложили имаму и меня ввели пред светлые и грозные очи неограниченного и полновластного владыки Чечни и Дагестана.

Когда я вошел в палатку, меня остановили у самой двери; двое мюридов с обнаженными шпагами стали возле меня. В первый момент я был сильно смущен, и глаза мои невольно опустились вниз, в ожидании чего-то страшного, неизвестного.

Но всматриваясь в предметы, находившиеся вокруг меня, я заметил, что пол шамилевской палатки, сверх накошенной и разостланной травы, был сплошь покрыт войлочными белыми коврами с шерстяными бахромками по краям. У стен палатки чинно сидели, сложив ноги калачиком, его приближенные и прочие власти Дагестана.

В противоположном углу палатки, на гигантской величины сафьянной подушке, сложив ноги каким-то замысловатым кренделем, сидел совершенно отдельно от всех прочих сам Шамиль, имам Чечни и Дагестана. Одежда его состояла из длинной хохлатой сакулы и огромной белой, с распущенным хвостом чалмы, за которую был заткнут четверти в полторы длиной и в указательный палец толщиной священный камыш. Эта камышовая палка, размочаленная с одного конца наподобие малярной кисти, сначала показалась мне каким-то отличительным признаком имамского достоинства, но когда я взглянул на разноцветные чалмы