Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

«Аминь!» — сказал я мысленно в ответ на это мычанье единственного существа, которое в эту ужасную минуту, казалось, посмотрело на меня с участием.

Наконец мы подошли к обрыву. Один из мюридов взял меня за плечи и поставил на самый край ужасной пропасти, а сам отошел шагов на десять к своему товарищу и оба начали заряжать свои винтовки.

Я заглянул в глубину моей будущей могилы. Дна не видно, темно, только слышно там, на недосягаемой глубине, оглушительный рев потока и грохот камней, влекомых по руслу сердитыми волнами. Кое-где из непроницаемого мрака высовывались острые гребни отбитого грозой гранита, точно огромные клыки исполинского чудовища, готового пожрать мое бренное тело.

«Боже мой! — подумал я. — Даже бездыханный труп мой будет лишен целости и покоя, в котором моя родина не отказывает не только трупу человека, но даже трупу животных. За что такая кара? Что я им сделал, что должен буду после готовящихся двух пуль лететь еще в страшную пропасть и разрезаться об острые углы камней на мелкие части?»

Я с ужасом отвернулся от пропасти и посмотрел на мюридов: они все еще продолжали хладнокровно забивать шомполами завернутые в тряпку и смазанные салом пули в дуло винтовок. При виде этих хладнокровных и даже в некоторой степени веселых приготовлений мюридов, я, повторяю, не знал, что со мной совершалось… До сих пор еще после стольких лет я не могу дать себе отчета в испытанных мной чувствах. Одно скажу, что в этот третий переворот в моем организме на меня напал какой-то столбняк. Моя мозговая деятельность до того была парализована, что я решительно не сознавал или почти не сознавал тех важных последствий, которые могут произойти со мной от предназначенных мне двух свинцовых шариков и от предстоящей прогулки по воздуху с высокого каменного обрыва на дно гремевшего во тьме потока. Я смотрел на приготовления мюридов совершенно бессознательно. Также бессознательно смотрел я в то время, когда они, поколотив кулаками о замки винтовок в предупреждение осечки, взвели курки и прицепились в меня.

Когда я увидел направленные на меня дула винтовок мюридов, тогда мне как-то невольно пришли на память слова Курского: «А ты побольше молись, братишка, да по чаще призывай имя-то Христово, Он спасет тебя, помяни мое слово, спасет… сам испытал…».

Вдруг, как бы в подтверждение моей мысли, у шамилевской палатки послышался чей-то голос, после чего целившиеся в меня мюриды, не переменяя положения направленных в меня винтовок, повернули свои головы к тому месту, откуда слышался голос, и тоже что-то прокричали. Голос снова раздался. На этот раз голос от шамилевской палатки что-то приказывал мюридам, стараясь отчеканить каждое слово как можно внушительнее и яснее.

Выслушав вторичное приказание, мюриды отвели от меня свои винтовки, опустили курки и, подойдя ко мне, оттащили меня от предназначенной могилы. Затем, развязав мне затянутые руки, повели обратно к шамилевской палатке. Когда я удостоверился, что смерть моя по какой-то неожиданной случайности отсрочена еще, быть может, на несколько часов, когда отпало от меня то мертвенное отупение, парализовавшее всю мою мозговую и мускульную деятельность, и когда я взглянул на свет Божий глазами опять живого человека, с надеждой снова пользоваться жизнью, тогда снова повторился со мной первый припадок неизъяснимого ужаса и тогда я снова заметил, что все мои члены и мускулы трепетали, как от сильного гальванического тока.

«Курский прав, — думал я, подходя к шамилевской палатке. — Он ведь предсказал мне, что если Иисус Христос заступится, то вся эта нехристь ничего не поделает».

Подойдя к палатке, я увидел кроме шамилевской стражи еще двух людей. Один из них был тот самый маленький с востренькими глазками и с клинообразной бородкой горец, который сидел почти рядом с Шамилем и который так ласково и простодушно смеялся рассказу про меня и про Миная сугратлинского наиба. Другой был среднего роста, с жирным армянским лицом и с черной окладистой, подстриженной чуть не вплоть до щек бородой. Маленький горец что-то с жаром говорил последнему, размахивая своими коротенькими руками. Последний слушал его с напряженным вниманием, почтительно держа руку на сердце. Наконец, после долгих переговоров, оба они подошли ко мне.

— Иван молодец. Иван хароша баранчук (хороший ребенок), — сказал мне маленький горец, ласково похлопывая меня по плечу и смеясь своим добродушным смехом. Затем он обратился к своему жирному спутнику и, что-то приказав ему, снова начал смеяться и кивать головой как бы в знак подтверждения тому, что я услышу от его спутника.

— Ты знаешь зачем водили тебя к обрыву? — спросил меня жирный спутник маленького горца на чистом русском языке.

— Мне кажется, угадать было нетрудно, — отвечал я. — Если не ошибаюсь, то думаю, что великому и милостивому имаму благоугодно было приказать убить меня и бросить в эту пропасть, — сказал я, стараясь подделаться под тон их всегдашнего величания имама.

— Да. Ты угадал, — сказал с насмешкой жирный субъект. — Однако я должен уведомить тебя, а вместе с тем и поздравить, — продолжал он с той же иронией, — что жизнь твоя, на долго ли, на коротко ли, пока спасена вот этим достопочтенным и всеми уважаемым другом и товарищем великого имама, Енусом.

«Эге, — подумал я, — так вот он, Енус-то, о котором так много я слышал хорошего». И взглянул на него попристальнее. Енус по-прежнему, также беззаботно и простодушно смеялся и кивал мне своей жиденькой, клинообразной бородкой, точно желая подтвердить слова жирного субъекта, что он действительно Енус, друг и товарищ великого имама.

— А вы русский? — спросил я, обращаясь к жирному субъекту.

— Нет, я из армян, служу у Шамиля переводчиком.

— Позвольте узнать ваше имя и отчество, — спросил я у шамилевского переводчика. — Ваше имя будет памятно мне во всю мою жизнь, как человека, который первый возвестил мне милость и благоволение имама.

— Меня зовут Шах-Аббазом, — сказал он, гордо подбочениваясь. — Еще, болван, скажу тебе, что ты должен слушать хорошенько своими ослиными ушами, а не ртом. Ведь тебе сказано, что спас от смерти тебя Енус.

— Я ведь не знал, господин Шах-Аббаз, — сказал я, оробев от такого грубого, даже ругательного оборота речи. — В таком случае передайте мою глубочайшую признательность господину Енусу и скажите ему, что отныне я буду