Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Куда лезешь, пархатый, — сказал он, дав мне такого толчка в загривок, от которого я покатился кубарем.

— Гяур армани (проклятый армянин), — завизжал Енус и, вместо всякого предисловия, принялся потчевать Шах-Аббаза самыми энергичными пинками и зуботычинами.

Шах-Аббаз, так небрежно и саркастически относившийся до сих пор ко мне и к поручениям Енуса, вдруг побледнел, как смерть, просил, как было видно, у Енуса прощения и ловил своими дрожащими от страха руками руки Енуса, которые так немилосердно тыкали ему в лицо и подбородок. Прогнав энергичными толчками Шах-Аббаза на порядочное расстояние, Енус вернулся ко мне, ругаясь и грозя кулаками Шах-Аббазу.

В эту минуту трудно было узнать Енуса. Его добродушно-смеющейся физиономии не было и тени. Небольшие черные глазки его гневно блистали, отсвечивая каким-то фосфорическим блеском; жиденькая клинообразная бородка его судорожно тряслась на трепетавшей от злости нижней челюсти:

— Курский! — закричал Енус взволнованным голосом.

Добряк Курский все это время стоял у пушек, расположенных позади шамилевской палатки, и молча наблюдал за превратностями моей судьбы. Услыхав зов Енуса, он опрометью бросился к нам и, сняв свою мохнатую шапку, встал перед Енусом в струнку, как самый лучший образцовый солдат.

Через Курского Енус сначала передал мне все свое негодование на Шах-Аббаза, упрекая его в том, что он зазнался, отъевшись на кукурузных галушках и жирной баранине с канца и раджи-пер (с уксусом и чесноком). Затем сказал, что жизнь моя пощажена, потому что он сжалился над моей молодостью и неопытностью, что ему сделалось жаль погубить меня в таком раннем возрасте, что он выпросил меня у Шамиля, как бишкеш (подарок), и принимает меня к себе в дом, как родного сына.

— Аллах знает, — добавил Енус, — у меня у самого девять штук детей, кто поручится, что они никогда не попадут в руки гяура. Они у меня все такие молодые, глупые и неопытные. А случись это с одним из них, то я почти уверен, что за такое доброе дело, какое сделал я для баранчук гяура (проклятого ребенка), — сказал он, указывая на меня Курскому, — быть может, и для моего сына найдется добрый гяур, который примет в нем участие. Положим, от нечестивого гяура ожидать этого невозможно, а все-таки…

Потом, переговорив еще что-то с Курским, Енус подошел ко мне, похлопав по плечу, и ушел в шамилевскую палатку.

— Ну, братишка, — сказал мне Курский, утирая от радости свои слезы, — Господь сотворил чудеса над тобой, ей-ей чудеса. Вот так из-под ножа тебя и вынул Он у этой треанафемской нехристи. Вот ведь Он, Христос-то, не свой брат.

— Еще ведь неизвестно, что будет дальше, — сказал я. — Шах-Аббаз выразился об этом как-то двусмысленно.

— Не верь ты, братишка, этому ненавистнику рода человеческого. Ведь он армянин. А ты знаешь, армянин от жида недалеко уехал. Что Шах-Аббаз… он сам-то недавно перестал кормить битюгов, а то ведь был хуже худшего. Енус его и в люди-то вывел. А ты думаешь, почему он взъелся-то на тебя? Потому что Енус и тебя из беды выручил да приласкал, а коли уж выручил да приласкал, так уж, значит, и в люди выведет тебя. Вот ему и нелюбо.

— Хорошо же он и попотчевал его, — сказал я, с небывалым во мне до сих пор злорадством.

— Он попотчует его еще и не так, теперь шабаш, житья не даст ему — это наверное. Я хорошо знаю Енуса — беда, что за человек! Он добрый, ну а потом, уж коли разозлится, — шабаш… Одначе, что же мы здесь стоим, братишка, — спохватился Курский. — Пойдем-ка на радостях-то поедим галушек с бараниной. Сегодня, как нарочно, варится славный этакий кусочек — с курдючком.

— Да мне можно ли отходить от караульных Шамиля? Ведь я без конвоя.

— Экий ты чудак какой, братишка, мне поручено Енусом отвести тебя в его палатку, так оно все равно, часом раньше приведу туда или часом позже. Пойдем, знай.

Мы пошли. У Курского, действительно, в этот день кукурузные галушки и кусок баранины с курдючком были на славу хороши.

Вечером Курский отвел меня в палатку добродетельного Енуса. Енус еще не возвращался от Шамиля. Я по обыкновению сел у самой двери, с наружной стороны палатки. Вечер был довольно прохладный; разорванная рубашка худо грела меня. Наконец пришел Енус, проходя мимо, он заметил, как я дрожал от холода и жался к полотну палатки, стараясь согреться.

— Эге-ге, дувана, — сказал Енус, обращаясь ко мне. — Зачем огонь положить нет? Огонь нет — Иван пропал, — сказав это, он вошел в палатку и вынес мне мохнатую теплую бурку. Затем приказал одному из своих нукеров развести огонь. Поблагодарив знаками Енуса за внимание, я завернулся в бурку, лег около разведенного огня и не помню даже, как я заснул.

На другой день я проснулся довольно поздно. Солнце было уже высоко. В шамилевском лагере происходила какая-то необыкновенная суета. Мюриды торопливо бегали, суетились, кричали, ловили и седлали лошадей. Приближенные Шамиля также торопливо снимали с себя свои заветные сакулы и наскоро облачались в национальные костюмы, увенчивали свои бритые головы разноцветными чалмами, вооружались и тотчас же шли к шамилевской палатке.

Благодетель мой Енус, так же как и другие, поел наскоро галушек с бараниной, предварительно уделив мне изрядную порцию из того и другого, оделся и ушел к Шамилю. Нукеры его суетились около лошадей: седлали их, одевались и вооружались.

— Что, земляк, у Енуса житье-то тебе, верно, не такое, как у сугратлинского наиба, — сказал Сенька, подходя ко мне с горшочком галушек. — Вон какой кусище баранины выпал на твою долю, хоть бы и нашему брату так впору, — добавил он, посматривая на кусок баранины с какой-то веселой и добродушной завистью.

— Что это за суета происходит в шамилевском лагере? — спросил я Сеньку, не отвечая на его вопрос относительно кусища баранины.

— Да ждут с часу на час этого, как бишь его, дьявола, зовут-то… ну этот головорез-то… Клебид-Мохнат, что ли.

— Кебид-Магома? — спросил я Сеньку.

— Да, да, Клебид-Магома, — повторил он.

— Сеня, голубчик, спроси енусовых нукеров: можно ли мне будет отлучиться без их надзора, пойти и посмотреть на Кебид-Магому, когда тот приедет.

Сенька подозвал одного из нукеров и спросил его. Нукер, выслушав Сеньку, взглянул на меня с улыбкой и махнул рукой, очерчивая круг в воздухе. Сенька пояснил мне этот жест, что я