Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Густая, окладистая и довольно длинная борода имама, окрашенная в яркопунцовый цвет с каким-то сизым отливом, была тщательно расчесана и кокетливо покоилась на лохматом капюшоне сакулы. Его белое, нежное и красивое лицо с двумя довольно резкими складками между бровями выражало какое-то гордое и самонадеянное величие. Его прекрасные голубые глаза, совсем отличные от всех глаз его племени, выражали нечто ласковое, проникающее вам в душу и вместе с тем что-то грозное, непреклонное и неумолимое.

Толпы советников беспрестанно сновали в палатку из палатки, сменяя один другого. Шамиль, встречая и провожая их, всем ласково и благосклонно улыбался, добродушно протягивал им свою белую пухлую руку, которую всякий правоверный целовал с особым счастьем и наслаждением.

Минут пять я стоял неподвижно и пристально смотрел на Шамиля, желая уловить его взор и прочесть в нем святое имамское воззрение относительно моей будущности, но при всем моем нетерпеливом желании мне это никак не удавалось. Правда, он, провожая глазами своих приближенных, метнул на меня раза два или три своими глазами, но это было до того вскользь, мимолетно и неуловимо, как скользит молния перед грозным и разрушительным ударом грома.

Признаться, я мало думал о возможности неблагосклонного воззрения на меня имама. Мне казалось хорошим признаком уже и то, что Шамиль выжидает более свободной минуты, чтобы заняться моим положением. Заметив это, я мысленно торжествовал и заранее предвкушал его ко мне внимание, подробные расспросы, отеческое участие и нежную заботу об улучшении моей будущности.

Наконец беспрерывная суета приходящих и уходящих властей приутихла. Оставшиеся первоклассные приближенные сидели, как истуканы, молча перебирали свои гишеровые четки и с притворно напряженным вниманием следили за всяким движением своего владыки.

Прошла долгая, мучительная минута общего молчания.

Но вот Шамиль обратился к сугратлинскому наибу и начал с ним о чем-то беседовать, поминутно сверкая на меня глазами. Наиб, как видно было по его жестам и по усиленным гортанным звукам, которые он приправлял разными причмокиваниями и прищелкиваниями языком, энергично, подобострастно старался удовлетворить имамскому любопытству во всех мельчайших подробностях. Затем, после некоторой паузы, наиб повернулся лицом ко мне и с полуулыбкой на губах начал что-то в шуточном тоне добавлять к прежнему рассказу, поминутно упоминая имя чиновного Миная. Эта улыбка и шуточный тон его рассказа мне показались самым розовым предзнаменованием. Я весело взглянул на имама и на всю окружающую его свиту. Взглянул и еще более возрадовался: возле Шамиля сидел небольшого роста с черненькими остренькими глазками горец, он так добродушно смотрел на меня, так ласково и симпатично тряслась его жиденькая клинообразная бородка, когда он, открыв рот, чистосердечно смеялся рассказу сугратлинского наиба, что я, увлекшись этим веселым оборотом рассказа, считал дело мое уже выигранным в мою пользу.

Как вдруг наиб замолк. Замолк и простодушно смеявшийся горец. Имам метнул на меня своими молниеносными глазами, сделал какой-то грозно-повелительный жест рукой, произнес какое-то роковое для меня слово, и я от непомерно сильного толчка двух могучих рук стоявших около меня мюридов мгновенно вылетел из палатки, почти не прикасаясь к земле ногами.

— Эй, гяур, капурчи (проклятый, дохлый человек или, вернее, стервочеловек), — сказали мне с каким-то злорадостным восторгом мюриды, немилосердно стягивая мне руки веревкой.

Стянув таким образом мне руки назад, чуть не вывихнув при этом плечевые суставы, двое мюридов, подталкивая меня неумолимыми ружейными прикладами, погнали к ужасному обрыву, из чудовищной пасти которого раздавался трескучий рев грозно клокочущего потока.

Я понял, наконец, всю несостоятельность моих надежд. Понял и то, что имамское святое воззрение состоялось не в мою пользу. Понял, что конвоирующие меня мюриды через несколько минут будут моими убийцами и что страшный обрыв, из гортани которого вылетает раскатистый рев, как рев голодного чудовищной величины тигра, предназначен быть моей могилой.

Проверив мысленно все предстоящее мне от шамилевского решения, которое я принял за неизменное решение самой неумолимой судьбы, вдруг во всем моем организме сделался почти немыслимый с научной точки зрения переворот. Собственно говоря, всех переворотов, происшедших в моем организме в эти немногие, но страшные минуты, было четыре. Первый из них поразил меня невообразимым ужасом, заставившим меня затрепетать всеми мускулами моего тела, когда я мысленно уразумел предстоящую мне смерть на краю страшного обрыва. Затем, после первых порывов трепетного ужаса, на меня напала какая-то убийственная апатия к жизни или, вернее, какая-то безгранично-спокойная решимость на все. Я походил в это время на самого закоренелого преступника, которого везут на позорной колеснице к ожидающей его петле и который, видя свою неизбежность, вместо слез и нервного трепета, с улыбкой озирается кругом и вежливо раскланивается провожающей его публике.

В минуты второго переворота в моем организме я взглянул на небо и на окружающую местность. Солнце клонилось уже к западу, но косые лучи его ярко отсвечивались в кристаллических кремневых осколках. Воздух был чист, прозрачен и спокоен, как взгляд веселого младенца.

Розовые облака, освещаемые лучами солнца, тихо плыли небольшими группами по прозрачной синеве, ежеминутно меняя свои фантастические формы.

Обреченный на смерть и сделавшись равнодушным ко всякой физической боли, я не избегал уже яростных ударов прикладом в мою беззащитную спину. Да, говоря откровенно, мне, пораженному более серьезным предстоящим событием, которое неминуемо должно случиться, удары эти казались нечувствительными или почти что нечувствительными.

Я продолжал идти медленно, не переставая любоваться в последний раз очаровательной синевой неба и столь милыми, столь привязывающими нас к себе предметами природы. Я как будто отдался природе, как будто сроднился с ней. В глубокой синеве небес, к которой были прикованы мои взоры, как будто я видел свою родную отчизну, где я получил свое начало и куда переселяюсь снова.

Жара уже спала. Прохладный вечерний воздух оглашался тысячами голосов разнородных птичек, порхающих целыми стаями и поодиночке.

Все в природе веселилось, все жило и ликовало, только я один медленно, но безостановочно двигался к своей мрачной могиле, в которую провожали меня не со слезой участия близких родных и знакомых, а со скрежетом зубов и оскорбительными насмешками, поражая в спину прикладами, меня толкали в эту могилу, как негодное существо, недостойное Божьего света.

Даже несущиеся лошади мюридов, мимо которых мне довелось проходить, и те с приближением моим переставали щипать траву, надменно поднимали свои грациозные шеи, с пренебрежением фыркали и бросались