Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Весть о смерти Гаджи-Мурада скоро дошла до Шамиля и до Кебид-Магомы. Оба они возрадовались, что Гаджи-Мурада более не существует. Первый радовался, потому что избавился от храбрейшего и отважнейшего во всем Дагестане своего личного врага и мстителя, второй — потому что смерть Гаджи-Мурада очистила ему дорогу к соперничеству с Шамилем из-за имамского титула.

Спустя некоторое время после известия о смерти Гаджи-Мурада разнесся по Дагестану слух, что Кебид-Магома успел склонить на свою сторону более половины жителей Дагестана, готовых провозгласить его имамом. Слух этот дошел также и до Шамиля, мечтавшего, что он, вечный, неограниченный, единственный владыка Дагестана, — и вдруг такое разочарование… Это ужасно обескуражило его и навело на мысль о непрочности земного счастья и о неблагонадежности и ветрености своих подданных.

Долго он придумывал разные способы, как бы избегнуть междоусобной войны с Кебид-Магомой. Много он советовался с тестем своим, Джамаладдином, и с другими ученейшими, мудрейшими мужами о возможности обуздать дерзкое притязание Кебид-Магомы на титул имамства. Но вот после долгих и небесполезных совещаний нашлось подходящее средство отстоять права свои на имамство. Шамиль снова показал утонченность своей политики и уменье извернуться везде и во всем.

Узнав, что Кебид-Магома тщательно укрепляется в своем ауле Телетли, Шамиль написал ему письмо следующего содержания: «Старшему брату моему Кебид-Магоме от младшего брата его, Шамувиля, ассаламу-алайкум.

По дошедшим до меня слухам, якобы брат мой, Кебид-Магома, желая быть титулованным в звании имама Чечни и Дагестана, приготовляется к отстаиванию этих прав и преимуществ вооруженными руками наших правоверных мюридов и тем восстановить, на радость нашего общего и непримиримого врага-гяура, междоусобную войну в нашей благословенной пророком отчизне.

Да не будет сего. Да не ослабим наших вооруженных сил, как оплот, как защиту, как грозную и неизбежную кару нечестивому гяуру, нашим богопротивным внутренним раздором. Тебе известно мое смирение. Я не честолюбец, не воин и не владыка, я просто раб Аллы и беспрестанно молящийся дервиш. Я готов хоть сейчас передать тебе титул имама, но это повело бы опять к новым неудовольствиям и раздорам между теми правоверными, которые так единодушно провозгласили меня имамом. Опасаясь всего более этих могущих произойти раздоров и желая иметь более законную опору сложить с себя титул имамства в пользу твою, не огорчая и не раздражая моих избирателей, я предлагаю тебе собрать все духовные и все светские власти Дагестана, и с помощью их исчислим все наши воинские и законодательные заслуги во вновь возродившейся стране мюридизма. Изложив, таким образом, твои и мои заслуги на бумаге, которую скрепят своими именными печатями все избранные нами власти, мы пошлем эти выписки с одним из благонадежнейших мюридов к великому турецкому султану.

Пусть он рассмотрит и решит, кому из нас должен принадлежать титул имама. Решение великого султана, как самого ближайшего родственника пророка, да будет свято и ненарушимо. Но что решение это последует в твою пользу, то ты ж сам ведаешь об этом, ибо заслуги твои неисчислимы и неоценимы…

При этом не могу не изъявить тебе моего душевного и сердечного расположения, которое я всегда питал и доныне питаю к тебе. Брат Кебид-Магома, если тебе неунизительно сродниться с простым слугой пророка, дервишем Шамувилем, то прими мое предложение сочетать браком мою старшую дочь с твоим сыном. Осчастливь меня этим согласием и верь в неизменную к тебе дружбу всегдашнего молельщика, преданного друга и брата твоего, Шамувиля».

Получив и прочитав это письмо, Кебид-Магома увидел, что все шансы на его стороне и что решение великого султана будет непременно в его пользу.

Сообразив все это, он отвечал Шамилю полным согласием на все предложенные им меры к уничтожению споров из-за имамства.

Вот те причины, по которым Шамиль вызвал все духовные и светские власти Дагестана, назначив им сборным пунктом Гумзахскую площадь, куда прибыли и мы с сугратлинским наибом Талхиком.

Все это, как мы увидим впоследствии, послужило в пользу дальновидного и тонкого политика Шамиля.

Теперь мы снова в Гумзахе, куда я прибыл в описанном мной кортеже сугратлинского наиба и где должна была быть решена моя дальнейшая участь.

Прошла целая неделя, после того как я прибыл с наибом на Гумзахскую площадь, в становище Шамиля, а имамского воззрения на меня и решения моей участи все еще не последовало. Шамилю, как видно, было вовсе не до меня. Он с самого раннего утра до позднего вечера принимал своих подданных, сменяя одну группу другой. Эти беспрерывные приемы Шамиля имели характер халбата (тайного совещания со своими приверженцами) и подготовительной меры для предстоящего приема соперника его, Кебид-Магомы. Надо заметить, что Кебид-Магома еще не приезжал на сборное место, но со дня на день ожидали его прибытия, из чего я заключил, что святое имамское воззрение на меня, вероятно, последует еще нескоро.

Между тем ноги мои и раны на моем теле по милости истинно братских попечений Сеньки и Курского заживали довольно быстро. Пища, состоящая из кукурузных галушек и куска курдючного сала, которую доставлял мне Сенька, была вкусна и питательна, а главное, хорошо было то, что Сенька приносил ее всегда в приличном количестве. Понятно, что для человека таких лет, каких был тогда я, подобного рода пища на вольном воздухе служит самым лучшим лекарством. Пользуясь такой роскошью и довольствием и питая непоколебимую надежду на благоприятное для меня имамское воззрение, мои молодые силы скоро до того окрепли, что я получил некоторую способность передвигаться с одного места на другое.

Конечно, я пользовался этими успехами весьма ограниченно: во-первых, потому, что всякое мое передвижение подлежало строгому контролю наибских мюридов-нукеров; а во-вторых, еще и потому, что навещавшие меня целыми толпами неизвестные мне горцы-мюриды нередко намекали мне на кестым-баш (отрезать голову), причем довольно подобострастно и выразительно похлопывали ладонью по ножнам кинжала и чрезвычайно внушительно чиркали указательным пальцем по своему горлу, указывая мне за черту шамилевского лагеря.

«Эге, — думал я, смотря на внушительную мимику правоверных, — вы хотите отрубить мне голову, как только я выйду за шамилевский лагерь. Ну так нет же, друзья мои, вам не провести меня; я буду сидеть здесь, под покровительством наибских мюридов, до тех пор пока не последует мне имамского благоволения».

Утешаясь таким образом и гордясь своей проницательностью, что сумел вовремя догадаться о невинном поползновении этих ревностных исполнителей богоугодных предначертаний пророка, я, как верный и самый благонадежный страж, неотлучно лежал у входа наибской палатки.

Вечером, накануне джума (пятницы), пришел