Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Через четверть часа Шамиль в сопровождении огромной толпы приближенных и окруженный сотней отборных мюридов выехал за черту лагеря, чтобы встретить со всеми подобающими почестями своего неугомонного друга и опасного претендента на имамство — Кебид-Магому.

Минут через десять после этого из Голотлинского ущелья вдруг показался как бы выросший из земли на Гумзахской площади большой конный отряд мюридов, а среди них виднелась в белой огромной чалме с развевавшимся кисейным хвостом массивная фигура самого претендента — Кебид-Магомы.

Я бросился как угорелый бежать к тому месту, где предназначалась торжественная встреча после столь долгой вражды и разлуки двух закадычных когда-то друзей, потом двух смертельных врагов из-за имамства, теперь хитривших один перед другим политиков.

Шамиль и Кебид-Магома, не доезжая один до другого шагов на двести, слезли со своих лошадей, приказали своим мюридам держать шашки и винтовки наголо, чтобы при первом малейшем знаке той или другой стороны готовы были вступить в кровавый бой, пошли навстречу друг другу. Они сходились медленно, как два могучих льва, подступающие к одной кровавой добыче, яростно рыча и щелкая своими смертоносными клыками, так подходили один к одному друзья, измеряя друг друга испытующими глазами. Шамиль, не доходя шагов на пять до Кебида, остановился и раскрыл свои объятия, ожидая, что друг его первый бросится на шею. Но Кебид не бросился, как этого ожидал Шамиль, он остановился против него и долго, упорно смотрел ему в глаза, как бы желая заглянуть через них в душу Шамиля и прочесть там все тайные его замыслы. Шамиль не выдержал столь упорного и многозначительного взгляда своего обманутого и до сих пор обманываемого друга. Но, чтобы выдержать свою роль до конца, не подав никакого повода к сомнениям Кебида относительно честности его намерений, он вскричал грустным голосом и с притворными слезами на глазах:

— Друг, Кебид-Магома! Неужели в твоем бесстрашном сердце таится недоверие ко мне? Неужели в твоей набожной душе коренится богопротивная вражда к бедному молельщику твоему, дервишу Шамувилю? На, я весь твой, возьми меня в плен, убей меня, если тебе это нужно! Я все снесу без ропота, даже детям моим запрещу мстить тебе, но не снесу твоего недоверия к моей искренней и чистосердечной дружбе — это убьет меня. Я сам на себя наложу руки, если только вражда твоя продолжится со мной.

Все это время Кебид-Магома стоял, слушал и усиленно мигал глазами. Видно было, что его волновали какие-то чувства, но он старался подавить их в себе. Мне казалось, он колебался между недоверием к своему коварному другу и сильной личной привязанностью, которую он питал к нему со времени своего раннего детства. Наконец, Кебид двинулся еще шага на два к Шамилю — и они оба слились в крепком и продолжительном объятии. Затем, держа один другого за руки, пошли в шамилевскую палатку, а мюриды той и другой стороны слились вместе и, следуя сзади них на почтительном расстоянии, запели свое всегдашнее и монотонное «ля-иляга-илляла».

На другой день после приезда Кебида, утром рано, Енус разбудил меня и, усадив верхом на неоседланного мула, отправил меня в сопровождении верхового старика-горца в аул Ведень, резиденцию имама, или, вернее, в столицу Шамиля.

Аул Ведень расположен на довольно большой и ровной площадке, образовавшейся между двумя рукавами небольшого источника. Источник этот у горцев не имеет никакого названия. Он перерезает высокую луговую и покрытую лесом гору, высящуюся с восточной стороны аула Ведень, и, не доходя до него, разветвляется на два рукава. Рукава эти, прижимаясь к правой и левой стороне цепей лесистых гор, огибающих эту местность, сходятся на западной стороне снова вместе, образовав собой овальную площадку, окаймленную двумя небольшими источниками. На восточной оконечности этой площадки, почти у самого подножия горы, прижимаясь к тому и другому рукаву речек и образуя в середине совершенно прямую и довольно широкую улицу, теснятся в поэтическом беспорядке низенькие, с плоскими земляными крышами, деревянные сакли мюридов и приближенных Шамиля. На левой стороне к востоку, посреди широкой улицы, возвышается деревянный минарет мечети с большим полумесяцем из красной меди. На правой стороне улицы, против мечети, окруженный бревенчатым высоким тыном с заостренными верхушками, красовался дворец имама Чечни и Дагестана.

Все покои шамилевского дворца состояли из нескольких низеньких с плоскими земляными крышами обыкновенных деревянных саклей, которые за тыновой загородью были совершенно недоступны для постороннего глаза. Эта высокая изгородь, ревниво скрывающая десяток лачуг шамилевских покоев, походила скорее на острог наших уездных городов, нежели на дворец горского владыки.

Обе оконечности аула были защищены земляными валами от одного рукава потока до другого, а для въезда и выезда были устроены ворота с небольшими деревянными же башенками над ними. Около западной башни ворот аула окруженный низеньким тыном помещался туснак-хана (тюрьма) с гундыней (подземельем) посредине. Недалеко от аула, за правым рукавом потока, на небольшом косогорчике красовались саклей двадцать обыкновенной архитектуры, принадлежавших русской шамилевской слободке. В этой слободке кроме жилых саклей были и другие постройки. Тут находился большой деревянный сарай, где стояли шамилевские пушки и пороховые ящики, огромная конюшня для артиллерийских лошадей, кузница, слесарная и столярная мастерские.

Я не знаю, какие были даны инструкции Енусом моему провожатому, только он не повез меня прямо в саклю Енуса, а представил начальнику шамилевско-русской команды, Магоме-Али, который после некоторых расспросов приказал препроводить меня в подведомую ему слободку. Я, признаться, был в большом восторге от такого распоряжения Магомы-Али. Да нельзя было и не восторгаться: «Мне теперь предстоит свободная жизнь между русским народом», — думал я, торопливо подвигаясь к давно желанной слободке.

Подходя к кузнице, мы встретили какого-то человека в желто-коричневой черкеске, с кинжалом на ременном поясе. На вид этому человеку было лет сорок с лишком. Густая и довольно широкая рыжая борода его наполовину уже пестрела сединами. Тип лица его был совершенно русский. Увидев нас подходящими, он остановился, важно подбоченясь левой рукой, а правой довольно энергично размахивал по воздуху черкесской плетью.

— Эй ты, Савоська, грязный нос! — вскричал тоном какого-то неограниченного начальника подбоченившийся пожилой человек, когда я подошел к нему шагов на пять. — Ты ко мне в команду, что ли? — спросил он, продолжая размахивать плетью.

Я не знал, что отвечать ему, так как мне и самому не было известно: к нему препровождался я или к кому-нибудь другому.

— Спросите вот моего провожатого, — сказал я, — он вам пояснит более подробно, куда велено ему