Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— А ты вот что, Ганя, много-то не таранти, — сказал Подхолюзый. — Обо всем этом речь будет после, а теперь приготовь-ка что-нибудь поесть, парнюга-то, как видишь, больно измучен, да и голоден дюже.

— Да где ты взял его и кто этот несчастный? — продолжала допрашивать Ганя, не переменяя своей, вызванной ужасом, позы.

— Я тебе сказал, что об этом речь будет после, — сказал Подхолюзый как-то настойчиво и вместе с тем жестко. — Ты вот только не задерживай — накорми чем-нибудь получше парнягу-то, а потом уж вы побеседуете с ним. Он, кажись, тоже грамотный, тебе, значит, под пару…

После этих слов Ганя бросилась к печке и начала суетиться насчет обеда.

— Славная жена у меня, — сказал мне Подхолюзый, следя с каким-то грубым бахвальством за грациозными, ловкими движениями хлопотавшей Гани, — да вот, — добавил он печальным голосом, — все тоскует что-то… Хоть бы водкой немного поразвлеклась, так ведь не пьет ничего… А жалко, бабенка-то с каждым днем становится все хуже да хуже.

«Ее, верно, томят какие-нибудь воспоминания, — подумал я и дал себе слово непременно сойтись с Ганей поближе и узнать что-нибудь из прошлой ее жизни. — Не может быть, чтобы эта прелестная женщина добровольно увядала здесь среди всеобщего разврата и пьянства из любви к пьяному невеже Подхолюзому. Верно, в ее жизни так же много интересного, как много жизни и прелести в ее прекрасном теле».

Часа через полтора откормленный петух Подхолюзого был приготовлен Ганей с самым утонченным знанием кулинарного искусства и подан на стол в полное мое распоряжение.

Подхолюзый и Ганя не хотели участвовать в истреблении этой благородной птицы. Да оно и кстати. Я так был голоден, что участие их в этой трапезе едва ли доставило бы мне удовольствие, что, кажется, сознавали и сами хозяева. Они смотрели на мои энергично работавшие челюсти с таким напряженным вниманием, с каким мы смотрим на кормление диких зверей.

— Теперь ложись-ка да всхрапни немного, — сказал мне Подхолюзый, когда я поблагодарил его за обед. — А я пойду в кузницу, мне нужно там поработать кое-что.

— А я хотел бы спросить вас, господин Подхолюзый, — сказал я, — что это за начальник, называющийся Гассаном, и кто он: русский или горец?

— Ты теперь усни, земляк, мне и самому некогда, а там, после, я тебе скажу, что это за птица.

Подхолюзый ушел.

По уходе Подхолюзого я лег было на приготовленную мне Ганей постель, но сон не смыкал моих глаз. Меня занимала Ганя. Я лежал и все время наблюдал за ее быстрыми и ловкими движениями, когда она убирала со стола и мыла посуду. Наконец, она убралась, вымыла руки, взяла из-за образов книгу и снова села у окна, у которого мы с Подхолюзым застали ее, когда входили в саклю.

— Что это вы читаете? — спросил я Ганю, желая с чего-нибудь завязать разговор с ней.

— Я читаю сочинение Тимея Локрийского «О мировой душе», неизвестно как попавшее сюда, в этот омут невежества, пьянства и разврата, — сказала она скороговоркой, не желая оторваться от чтения.

— Чтобы читать подобные книги и понимать их, нужно самой быть хорошо воспитанной и развитой, — сказал я, найдя способ придраться к Гане и отвлечь ее от чтения.

— Да, это верно. Но это вовсе не относится ко мне, потому что я воспитывалась и с успехом окончила курс в частном пансионе, — сказала она, оторвавшись от книги и в упор посмотрев на меня.

— Извините, пожалуйста, за мое неуместное, может быть, любопытство, но при всем этом я не могу воздержаться и еще от некоторых вопросов.

— Относительно чего? — перебила она меня.

— Хоть бы относительно того, например, что вы, воспитанная в пансионе, как вы сами говорите, с полным успехом — и вдруг здесь, в шамилевско-русской слободке… женой Подхолюзого? Еще раз прошу извинения, что я коснулся вас и вашего супруга. Он, может быть, достойнейший человек, но, судя по развитости его и вашей, это сочетание, мне кажется, несколько ненормальным.

Ганя вздохнула каким-то тройным тяжелым вздохом и долго, пристально посмотрела на меня своими прекрасными бархатными глазами.

— Благодарю вас, — тихо сказала она. — Мне и это служит уже некоторой отрадой, что вы хоть сколько-нибудь поняли меня.

— Понять образованную женщину, мне кажется, не составляет большой редкости, — сказал я, ободряясь ее задушевным тоном и взглядом.

— Однако скоро будет два года, как я живу в этой развращенной слободке, между тем вы первый поняли меня. — Ганя опять вздохнула, причем глаза ее уронили на матово-бледные щеки две крупные горькие слезинки.

У меня сильно забилось сердце при виде непритворных слез этой истинно прекрасной женщины.

— Вы, верно, очень несчастливы? — спросил я, вскакивая с постели и садясь возле Гани.

— Какое может быть счастье в этой отвратительной стране и в этой слободке, да вдобавок еще в связи с таким человеком, как Подхолюзый, — сказала Ганя с какой-то горькой иронией. — Здесь, вы слышали, мне предлагают развлекаться пьянством, как это делают они сами.

— А прежде?

— Прежде я некоторое время была счастлива, очень счастлива, — сказала она, повторяя свой тяжелый вздох.

— Что же вас заставило выйти замуж за Подхолюзого? — спросил я с участием.

— Он не муж мне, — ответила она едва слышно.

— Зачем же вы бежали сюда за ним? Ведь вы не пленная?

— Я бежала сюда не с Подхолюзым, а одна. Прежде я совсем не знала его. Здесь уже Шамиль приказал отдать меня ему. Он хороший кузнец, ну его и женили на мне.

— А прежний ваш муж?

— У меня не было мужа. Я еще девица.

— Что же вам вздумалось бежать в эту сторону?

— Так было нужно.

— Верно, ваше прошлое тоже было некрасиво?

— И да и нет.

— Можно просить вас рассказать историю вашего прошлого? — сказал я вкрадчивым голосом. — Поверьте, Ганя, я спрашиваю вас не из простого любопытства, напротив, мне, несмотря на собственное мое грустное положение — положение далеко хуже вашего, от души жаль видеть ваши прекрасные молодые силы увядающими по какой-то неизвестной, но, верно, довольно уважительной причине, в этой полудикой стране, среди отчаянного и, как вы сами выразились, развращенного народа.

Ганя подняла свои бархатные глаза и пристально посмотрела на мое лицо, татуированное плетью начальника Гассана и ногтями пьяной жены Курского.

— Я верю вам, — сказала она, — и с удовольствием расскажу все мое прошедшее… Надеюсь, вы не осудите меня. Мне же, напротив, приятно вспомнить