Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Я затаил дыхание и навострил слух, пожирая Ганю глазами в ожидании ее рассказа.
— Я незаконнорожденная дочь полковника войска Донского Б., - начала свой рассказ Ганя. — Мать моя, крестьянская девушка, сначала служила у него горничной, а потом экономкой. Когда моя мамаша занимала должность экономки, мне было в это время семь лет, и я училась уже в частном пансионе. О том, что я была побочной дочерью полковника, знала и сама полковница, жена его, так что в каникулярное время они открыто держали меня при себе и вывозили везде, как настоящую свою родную дочь. Полковница была женщина болезненная, постоянно лечилась, и от нее не было ни одного ребенка. Несмотря на то что я была прижитая дочь полковника с его горничной, которая в качестве ключницы тоже постоянно находилась на глазах барыни, между супругами не было ни ссор, ни попреков относительно меня и моей матери.
До шестнадцатилетнего возраста я жила счастливо, любима отцом и всеми нашими знакомыми. На семнадцатом году я окончила курс воспитания и поселилась жить в доме моего отца под именем сиротки-воспитанницы. Стали даваться для меня обеды, балы, начали вывозить меня в свет. Понятно, что скоро стали присватываться ко мне разные женихи, из которых ни один не нравился мне, и я отказывала им одному за другим, по очереди. Отец начал сердиться на меня. Полковница постоянно раздражалась моим взыскательным выбором и попрекала меня их благодеянием, напоминая мне, кто я такая. Мать постоянно приходила по ночам в мою спальню, плакала и упрашивала меня быть менее разборчивой, выбрать поскорее жениха и выходить замуж, чтобы не прогневать моих благодетелей. Я, осаждаемая таким образом с трех сторон, волей-неволей вынуждена была согласиться выйти замуж за одного, самого выгодного, по их мнению, чуть ли не семидесятилетнего вдовца-майора. Сделали обручение, начали приготовлять мне приданое. До свадьбы оставалось еще около месяца.
В один прекрасный день приезжает к нам очень молоденький офицер из линейных казаков, он ехал из Петербурга и привез полковнику какое-то письмо; отец, прочитав его, вскричал: «Ба! Да он жив еще и не забыл меня. Просите ко мне этого молодого человека».
Оказалось, что этот молоденький офицер был родным племянником старинного друга моего отца, полковника же линейного казачьего войска Т.
Отец мой уговорил молодого прапорщика остаться погостить у нас с недельку. Он согласился. За обедом я сидела визави с молодым прапорщиком. Он так был хорош собой и так часто и нежно взглядывал на меня, что я почти не могла обедать, краснея и украдкой поглядывая на его красиво завитые усики.
После обеда он встретил меня в нашем саду. Мы разговорились с ним… Конечно, с его стороны разговор начался с того, что он очень жалеет, что опоздал посватать меня, и что он готов, Бог знает, на какие жертвы, чтобы обладать мной… Короче сказать, вечером этого же дня мы были уже два нераздельных существа, до сумасшествия влюбленные один в другого или по крайней мере так казалось нам обоим… А через три дня после этого я ночью, забрав все мое приданое, тайно убежала с ним в его станицу, на Линию.
Ганя опять вздохнула своим тяжелым вздохом, утерла струившиеся по щекам слезы и продолжала:
— Года два я прожила с ним так счастливо, как не удается жить ни одной женщине в мире. На третий год он стал чаще отлучаться из дому и всегда возвращался довольно поздно, а потом вдруг пропал, как в воду канул. Я туда, сюда — нет нигде.
Спустя три месяца — три месяца невообразимой тоски и беспокойства о моем пропавшем друге — вдруг я получаю от почтальона письмо. Взглянула на конверт: почерк его. Читаю и — о Боже мой! — коварный друг уже женился на дочери своего станичного атамана и советует мне возвратиться на Дон к моему опозоренному мной отцу. Я как стояла, так и грохнулась на пол полумертвой. Упала, да и не вставала целых четыре месяца — со мной сделалась горячка.
После, когда я немного поправилась, мне сказали, что мой обманщик вместе с молодой женой живет опять уже в своей станице, из которой выезжал только для того, чтобы я не знала, что он женится на другой.
«Хорошо, — подумала я. — Дайте мне только оправиться от болезни, вы дешево-то не разделаетесь со мной».
После тяжкой болезни и сильного душевного сотрясения нужно было много иметь силы воли и материальных средств, чтобы снова восстановить мои вконец разбитые силы и энергию. Наконец я оправилась совершенно. Мысли мои пришли в нормальное состояние. И только тут я поняла весь ужас моего безвыходного положения. Средств — никаких. Вещи все были заложены и распроданы во время моей продолжительной болезни. Квартира, которую я занимала, не была оплачена за несколько месяцев. Возвратиться к отцу мне никогда не приходило в голову. Да, говоря откровенно, была ли мне хоть какая-нибудь возможность возвратиться к нему… После такого поступка, какой сделала я, и законная дочь не всякая решилась бы прийти под опозоренную кровлю своего отца. А я-то что? Дочь служанки, воспитанная милостью и благодеянием господ, которым она служит рабыней. Как я покажусь моим благодетелям и зачем? Разве только затем, чтобы видеть их справедливое негодование, выслушивать их упреки за мою черную к ним неблагодарность, в конце концов быть позорно выгнанной вместе с моей несчастной матерью вон из их дома.
«Нет, — думала я, — если бы мое несчастье еще удесятерилось, то и тогда я не показалась бы на глаза моим благодетелям. Но вот вопрос: чем я буду жить? — опять думала я. — Денег нет, вещи все заложены, распроданы, и деньги, вырученные за них, прожиты». Остается одно — трудиться. Но чем же я займусь, когда я вовсе не приготовлена ни к какому серьезному труду, кроме французской, немецкой пустой болтовни, танцам и, с грехом пополам, бренчать на рояле. Пойти в служанки? В этой станице никто не возьмет меня, потому что всякий видит во мне хорошо воспитанную барышню, не имеющую понятия о грубой, тяжелой работе. Уйти в другую станицу мне не хотелось, потому что я все еще любила его и надеялась хоть изредка встречаться с ним.
Исчисляя таким образом одно за другим все предстоящие мне бедствия, я, как утопающий хватается за соломинку, предполагая найти в ней точку опоры, схватилась было за мысль начать с ним судебный процесс, но что я могла