Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

сделать без родных, без защиты и без гроша денег. Да и что я могла выиграть? Он уже женат; этого изменить нельзя, а другим чем-нибудь он был бы не в силах вознаградить меня. Видя такую крайнюю необходимость примириться со всем случившимся, я стала молиться и просить Бога, чтобы он помог мне перенести это горе, смириться и принести в жертву собственное счастье ради счастья того, для которого пожертвовала уже всем, чем только обладала я. Но при мысли, что жертвой моего счастья воспользуется не один он, а воспользуется и та, которая отравила всю мою жизнь, сердце мое закипало самой дикой ревностью и негодованием.

«Нет! — говорила я сама себе, в отчаянии ходя по комнате. — Они не поймут великость моего поступка, как он не понял моей любви к нему и первой моей жертвы. Они будут наслаждаться своим счастьем не только без всякого участия к моим страданиям, а, быть может, с насмешкой над моей преданностью и слепым доверием к его честному слову».

— Месть, месть, кровавая месть обоим вам, похитители моего счастья! — вскрикивала я, бегая из угла в угол своей комнаты. С этой минуты я стала искать случая отомстить им обоим.

В один прекрасный день я, находясь в таком же мстительном настроении духа, бегала из угла в угол, ломала с отчаяния руки и проклинала свое бессилие; вдруг дверь моей комнаты отворилась и на пороге ее показалась высокая, с геркулесовским телосложением фигура молодого линейного казака.

— Здравия желаем, — прогремел он басистым голосом, когда перешагнул порог и притворил за собой дверь комнаты.

— Кто ты такой? — спросила я вошедшего геркулеса, молча и бесцеремонно отряхивавшего во весь размах свою мокрую мохнатую папаху.

— Я, чай, слыхали Ваську Филина?! Так вот я самый и есть, — пробасил он, продолжая брызгать своей лохматой шапкой.

«Птица зловещая!» — подумала я.

— Ваську Филина? — спросила я вслух. — Право, что-то не слыхала… Что же тебе нужно от меня?

— Да как, чай, не слыхать про меня, — продолжал казак, не отвечая на мой вопрос, — меня и Филином-то за то прозвали, что я по ночам езжу в чеченские аулы на грабеж за конями…

— Да что же тебе нужно от меня? — спросила я вторично осматривая с каким-то затаенным страхом вооруженного с ног до головы Ваську Филина.

— А вот бумага вам есть от нашего станичного атамана, — сказал он, подавая мне огромный конверт.

Я взяла и долго вертела конверт в руках, не решаясь распечатывать, как будто предчувствуя что-то недоброе.

— Ты знаешь, что пишется в этом конверте? — спросила я, не понимая своего вопроса.

— Как не знать — знаю, — сказал он, как-то глупо ухмыляясь и переминаясь с ноги на ногу?

— Что же пишется там?

— Да там, значит, в конверте, есть вам деньги да бумага. Да еще, чтобы вы, значит, шли за меня замуж, а не то — так отбыть из нашей станицы по этапу на родину; потому, значит, вы беспаспортная беглянка.

После такого унизительного предложения вы можете представить себе мое отчаяние. Если бы в этот момент не ободряла меня надежда отомстить моему обманщику, то, мне кажется, болезнь моя повторилась бы снова. Но тут я, уже свыкшись несколько со своим несчастьем, перенесла это с большей твердостью, нежели ожидала сама. Я разорвала конверт, вынула из него три сотенных бумажки — цена моей любви и ласк, или, вернее, позора, и бумагу станичного атамана, предписывающую мне избрать из двух любое: или выйти замуж за Ваську Филина, или идти по этапу на родину. Я, не колеблясь, решилась исполнить первое, потому что оно согласовалось с задуманным мной планом мщения.

«Васька простоват, — думала я, — силен физически и, как он сам говорит, склонен к разбойничеству. Руководясь этим, мне легко будет забрать его в руки и сделать из него орудие мести моему соблазнителю».

— Так ты хочешь жениться на мне? — спросила я Ваську Филина после краткого соображения.

— Так приказано атаманом, ну а я женюсь, коли ты пойдешь за меня, — сказал он более фамильярно, нежели прежде.

— А ты будешь любить меня? — спросила я, зарыдав истерически.

— Отчего же не любить тебя? Ты славная будешь баба, красивая.

— Решено. Иди зови священника в церковь. Я сейчас оденусь и приду, — сказала я Ваське Филину, не переставая рыдать навзрыд.

Васька ушел.

Часа через три после этого я уже как новобрачная сидела за столом рядом с Васькой Филином.

Через месяц нашей супружеской жизни я стала намекать Филину насчет моей прошлой любви и обиды станичным атаманом и его зятем, желая этим возбудить в муже ревность и ненависть ко всему этому семейству. Но увы! Все труды мои были напрасны: Филин мой хотя и славился воровством чеченских коней, но был туп, апатичен и глух ко всем моим воззваниям. На все мои намеки относительно соблазнителя и необходимой мести Филин всегда отвечал однозвучно и одними и теми же словами: «Начальство… с ними ничего не поделаешь, а они что захотят, то и сделают — воля-то ведь вся их». Я притворялась тоскующей и нарочно бредила по ночам именем моей первой любви. Все было бесполезно. Филин мой оставался холоден и бесстрастен ко всем моим хитростям.

Я была в отчаянии от моих разрушившихся планов. Я с грустью повторяла старинную русскую пословицу: «Лучше иметь дело с умным врагом, нежели с дураком-другом». Я совсем было отчаялась в исполнении моих намерений, но один простой, совершенно неожиданный случай ободрил меня снова.

Раз Филин пригласил к себе в гости одного мирного чеченца, его товарища по воровству. Чеченец этот был молодой человек и довольно хорошо говорил по-русски. Побывав у нас один раз, он начал ездить к нам почти каждую неделю, а затем почти каждый день. Приезжая, он каждый раз привозил мне какой-нибудь подарок, то какое-нибудь лакомство, то чеченские козловые чувяки. Я сначала отказывалась, не принимала ничего от него, но муж заметил мне, что не принять от знакомого чеченца подарок — значит обидеть его. После этого замечания я не отказывалась уже ни от чего. Так продлилось наше знакомство довольно долго. Я, признаться, заметила, что Идиль (так звали молодого чеченца) был сильно влюблен в меня, и по этому поводу я снова основала мою надежду на благоприятный успех задуманной мной мести.

«Когда дойдет дело до объяснения в любви Идиля, — думала я, — тогда, вместо калыма, я потребую от него согласия участвовать в моем предприятии. Чеченцы, как мне известно, народ страстный, пылкий и предприимчивый, Идиль не откажется от этого предложения, когда я обещаю ему всевозможные