Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Ну, иди же за мной! — сказал он, отворяя дверь в комнату.

Я стояла в раздумье, не двигаясь с места и формируя план отступления от предпринятого мной мщения. Идиль, как бы угадав мое намерение, подошел ко мне, взял за руку и молча, осторожно, но решительно втащил меня в комнату.

— Вот спальня атамана, — сказал он мне, указывая окровавленным кинжалом на одну из боковых дверей. — Ты сама, что ли, зарежешь его?… Так иди, времени терять нечего.

— Нет, нет!.. Я не буду… — сказала я, задрожав всем телом.

— Ну так повремени немного здесь. Я сейчас вернусь к тебе. — Сказав это, Идиль осторожно отворил дверь спальни атамана и скрылся в ней.

Через минуту из спальни атамана долетел до меня слабый стон и затем ужасное предсмертное хрипенье. Я схватилась обеими руками за стену, стараясь удержаться на ногах. Голова моя кружилась, колени тряслись и подгибались. Меня объял непреодолимый ужас, и я готова была закричать… Но в это время из спальни атамана вышел спокойный и бесстрастный Идиль.

— Один покатил уже на перекладных в джуджахасуль цца (адский огонь), — сказал он с самодовольной улыбкой. — Пойдем пошлем вдогонку за ним и других его домочадцев, им вместе-то не так будет скучно, а ведь дорога на тот свет довольно длинная и скучная.

Сказав это, он взял меня за руку и повел к противоположной стене комнаты, в которой также виднелись двери. Я последовала за ним, почти не чувствуя и не сознавая собственного движения. Наконец, дверь второй комнаты отворилась и мы вошли в спальню новобрачных.

Они крепко спали, обняв один другого. Над изголовьем их висели два небольших серебряных образка, пред ними теплилась лампада.

Предмет моей прежней любви, а настоящей мести, лежал с краю. Я первая подошла к кровати и долго, любуясь, смотрела на прекрасное лицо моего обольстителя.

— Бей! — сказал мне Идиль. — Времени терять не надо… Скоро будет день.

— Я не могу… Мне жаль его! — сказала я.

— Бей!.. Или я убью его сам, — сказал Идиль тоном ревнивого любовника.

— Дай посмотреть еще одну минуту и тогда делай с ним что тебе угодно… — Бей! — сказала я, вновь закипая бешеной ревностью при виде на обнаженной груди моей первой любви руку соперницы. — Бей того и другого! — повторила я с твердой решительностью.

— Начну с крайнего, — сказал хладнокровно Идиль, занося свой огромный обагренный еще не остывшей кровью станичного атамана кинжал над обнаженной грудью когда-то любимого мной существа.

Но в тот самый момент, когда кинжал Идиля готов был погрузиться в грудь моего соблазнителя, я вдруг, как сумасшедшая, бросилась, схватила Идиля за руку, взвизгнула что было во мне сил и бесчувственная повалилась на пол.

Когда я очнулась, то увидела себя лежащей на траве в каком-то дремучем лесу. Одежда и волосы на моей голове были мокры. Идиль лежал недалеко от меня и, тяжело дыша, болезненно стонал.

Я вскочила и подбежала к Идилю. Увы, мой несчастный союзник лежал весь в крови.

— Что с тобой? — спросила я его.

— Ты жива, Ганя? — спросил он, услыхав мой голос. — Ну ладно. Ты теперь в безопасности. Это место, где мы находимся, принадлежит Шамилю. Гяуры не могут тебя преследовать здесь.

— Да что же с тобой случилось? — повторила я свой вопрос.

— Казаки ранили, — сказал он как-то апатично.

Я раздела его, разорвала свое платье и начала перевязывать его раны. Несчастный мой товарищ в шести местах был пробит пулями.

— Как это все случилось? — спросила я Идиля, окончив перевязку.

— Когда ты закричала, — начал Идиль, — тогда этот твой-то шайтан проснулся и бросился бежать, крича во все свое гяурское горло. Я вдогонку ударил его раза два кинжалом, да верно неудачно попал, потому что он, хотя и с выпущенными кишками, все-таки успел выбежать на двор и сделать в станице тревогу. Я вижу, что дело плохо, схватил тебя на руки, перебежал через сад, вскочил на лошадь и поскакал к Тереку. Минут через пять слышу: за мной гонятся верховые казаки. Я бросился прямо в Терек, казаки не последовали за мной, но начали стрелять с того берега. Я посадил тебя перед собой, а сам старался быть спиной к стрелявшим казакам, чтобы они не ранили тебя… ну, они и валяли мне в спину-то.

Сказав это, Идиль как-то отчаянно и болезненно застонал.

— Что с тобой?… Ты страдаешь?… Тебе больно? — спросила я Идиля.

— Нет, не боль печалит мое сердце, а то, что гяуры-казаки ранили меня сзади, — сказал Идиль, заскрежетав зубами.

— Что же тут особенного, что ты ранен сзади? — спросила я, не понимая печали Идиля.

— Как что особенного? Получи я от гяуров все шесть пуль в грудь, тогда меня, немытого, приняли бы в блаженную обитель великого пророка, а теперь пророк скажет мне, что я беглец, простреленный гяурами в спину… Ну по шеям и выпроводит меня из блаженного рая в джунглях. Да что тут толковать!.. Лопнули навсегда мои триста шестьдесят пять прелестных гурий, одетых в красный, желтый и зеленый атлас, которыми я должен бы владеть в небесной обители пророка, — сказал с непритворной грустью Идиль.

— Бедный мой Идиль! — сказала я, сочувствуя его горю.

— Тебе жалко меня? — спросил он, смотря на меня с каким-то недоверием.

— Очень жаль, — сказала я, заливаясь непритворными слезами.

— Не надо было кричать тебе. Тогда бы я и остался жив.

— Неужели же ты умрешь, мой бедный!

— Чего тут «неужели»! Смерть-то уже перед глазами… Однако же я славно полосонул твою соперницу — все кишки вывалились наружу.

— Так ты убил ее?!

— Самым приличным образом, Ганя! — вскричал Идиль после некоторого молчания. — Ганя, я тебя очень любил, только жаль, что мне не удалось пожить с тобой. Поцелуй меня на прощанье, и я умру спокойно.

Я прильнула к его холодным уже губам. Он обнял меня крепко и испустил последний вздох, не выпуская меня из своих объятий.

Я долго плакала, не отрываясь от охладевших уст моего верного друга. Когда я очнулась, то он уже совершенно окоченел и мне стоило большого труда высвободиться из его безжизненных, железных объятий, — досказав последнее слово, Ганя упала перед образом на колени и принялась усердно молиться за душу Идиля, рыдая на всю саклю.

Мне, неизвестно почему, стало досадно, что Ганя так усердно и горячо молится за душу некрещеного Идиля. Я хотел что-то сказать ей по поводу этого, но в эту минуту дверь сакли отворилась и вошел пьяный, едва держась на ногах, Подхолюзый.

— Ну-у-у, распустила опять нюни-то. Не живется тебе, как должно жить порядочной женщине. Ни