Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

При этом Подхолюзый снял свою лохматую папаху и, взглянув на небо, трижды перекрестился.

— Разве они умерли? — спросил я Подхолюзого.

— Какой черт «умерли»… Вот этот людоед Гассан перерезал всех троих.

— Как же это случилось? — спросил я.

— А вот как: как, значит, они пришли в нашу слободку, ну и прошли перво-наперво явиться к начальству. Одежда на всех троих была богатющая: александрийского ситцу рубашки, кармазинного сукна шаровары, козловые сапоги с бураками — ну просто купцы, а не солдаты. Гассан-то на них посмотрел, да, верно, смекнул, что, мол, тут имеются деньжонки. Ну а как им не иметь денег? Ты сам посуди! — обратился Подхолюзый ко мне. — Ведь они все трое были люди должностные, да из-за того только, значит, и бежали, что дюже подтибрили ротных денег. Ну вот, подметив это, Гассан-то и говорит им: «Хорошо, — говорит, — ребята, сделали, что пришли к нам, у нас, — говорит, — житье вольное, казацкое; пей, — говорит, — гуляй, никто не скажет слова; вот и теперь, — говорит, — я освобождаю вас на целых три дня; пойдите, говорит, познакомьтесь с нашими слободскими солдатами и солдатками».

Ну они, значит, и пошли…

— А вот мне вчера он не то сказал, — прервал я Подхолюзого.

— Да с тебя что взять-то ему? — сказал Подхолюзый, покосившись на меня с презрением. — Он и отлупцевал-то тебя за то, что тебя рваного привели к нему… Да ты не мешай, а слушай, что будет дальше, завидовать-то им нечего. Вот, братец ты мой, пришли они в слободку-то и закружили, что называется, на все двенадцать манеров, то ись, унеси ты мое горе, да и только. Деньжищев у всех у троих — видимо-невидимо. Одно слово: полны череса серебра и золота. Водки или, например, этой бузы — хоть обливайся. Мясо для закуски покупали целыми баранами. Мы все, значит, наши слободские мужчины и женщины, кроме моей Гани, сами-то с кругу спились с ними. А они только все одно и повторяют: «Пейте, — говорят, — ешьте и прохлаждайтесь, друзья вы наши и товарищи.

Мы все, — говорят, — теперь поди вольные, безначальственные и ответственности на нас никакой не положено…» Те-то, двое-то, еще этак, ничего, а как вот третий-то, кашевар-то, значит… ну что это был за бес, прости меня, Господи… Сначала, знаешь, этак подгуляет, да и учнет наигрывать губами кадриль там или чижика; потом под эту самую свою музыку примется плясать, как, значит, господа пляшут на балах. Пляшет, пляшет, да вдруг запоет деревенскую хороводную песню и учнет вытаптывать, как, значит, вытаптывают русские бабы, подбоченясь обеими руками. Мы просто, бывало, животы надорвем со смеху над ним. А он ведь и глазом не моргнет, а не токмо что смеяться или что-нибудь такое — вот какой был бестия. А то вдруг возьмет гармонику или балалайку и учнет, и учнет… Ну чистейший мазурик, да и только.

— Неужели он так хорошо играл? — спросил я.

— Одно слово — мазурик… Ну вот, видишь ли, когда ребята-то кутили да хвастались своими деньгами, в ту пору этот животопродавец, Гассан-то, все высматривал да разузнавал: у кого столько денег? А узнав все хорошенько, и сотворил с ними штуку.

На четвертый день приходит Гассан в слободку. Позовите, говорит, ко мне новичков-то. Позвали.

«Ну, что, — говорит, — братцы, вдоволь ли вы нагулялись в нашей слободке?» — «Благодарим, — говорят, — покорно. Мы, — говорят, — много довольны вашей милостью!» — «Ну, довольны так и ладно. А теперь возьмите-ка, — говорит им Гассан, — заступы и пойдемте со мной, я дам вам на первый раз маленькую работу, да коли деньги есть у вас, так возьмите с собой побольше водки и закуски. Работа, которую я дам вам, нетрудная; вы скоро ее кончите, а потом можете гульнуть на вольном-то воздухе».

Ребята обрадовались, взяли заступы, захватили две манерки водки, запаслись приличной закуской и пошли в лес за Гассаном.

Вечером приходит в слободку один Гассан и спрашивает: «Что, не приходили еще новички с работы?» — «Нет, не приходили еще», — отвечают ему.

«Что за чудо, — говорит он с удивлением, — им давно бы пора прийти обратно. Уж не убежали ли они, проклятые, опять в Рассею? Пойдемте, ребята, посмотримте, что они до сих пор делают там».

Мы собрались человек пять, пошли за Гассаном. Приходим в лес, он показывает нам свежую яму.

«Вот эту яму я, — говорит, — велел выкопать им. Яма-то вот выкопана, а их-то и нет».

Мы посмотрели — яма, действительно, свежая. Тут около нее валяется три заступа, две пустые манерки и больше ничего.

«Что за чудо, — думаем мы, — куда могли уйти ребята-то?» Мы принялись кричать: кричали-кричали — нет как нет.

«Так и есть, они убежали в Рассею, — сказал Гассан. — Возьмемте, — говорит, — заступы и манерки да пойдемте опять в слободку. Черт с ними, коли убежали, туда им и дорога».

«А зачем вы приказали копать яму-то то?» — спросил я Гассана.

«Ты что, — говорит, — за начальник, что смеешь спрашивать меня.

Когда я, значит, начальник, приказал выкопать ее, ну, она, значит, нужна была мне. А расспрашивать тебе не след, потому — не твоего ума дело».

Я замолчал.

На другой день пришел ко мне Курский и говорит: «Знаешь что, Подхолюзый? Ведь мне кажется, что эти бедняки вовсе не убежали, а всего скорее их из-за денег убил Гассан. Пойдем, — говорит, — поищем, не найдется ли около этой ямы еще другой».

Мы пошли и начали искать. Действительно, Курский правду сказал: шагов этак за триста от этой ямы, в самой лесной глуши, мы увидели свежую насыпь земли. Мы подошли к ней — яма, как видно, недавно зарытая, потому что земля совсем рыхлая. Мы с Курским разрыли ее.

Сердечные… все трое лежали голые с перерезанным горлом. Мы так и ахнули…

— Подхолюзый! — послышался вдруг громкий голос с высокой луговой горы. — Новичка, что ли, ведешь к нам?

— Да-а-а, — откликнулся Подхолюзый. — Вот, земляк, мы уже пришли в становище нашего покоса. Смотри, что я говорил — никому ни гу-гу, а то несдобровать ни тебе, ни мне, ни Курскому.

Покосы солдат русско-шамилевской слободки расположены были под скатом высокой горы, у подножия которой извивался небольшой ручеек. По отлогому берегу этого ручейка разбросано было штук тридцать, на