Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Сказав это, Подхолюзый повалился во всем своем одеянии на постель, постланную на полу, и через минуту раздался его могучий храп, потрясавший стены сакли.

Ганя, взглянув на мужа, грустно покачала головой и принялась стлать для меня и для себя особые постели.

Когда мы легли, я спросил Ганю:

— Ганя, ведь вы говорили, что вы девица, тогда как вы обвенчаны с Васькой Филином. Зачем вы обманывали меня?

— Я для всех девицей и останусь, — сказала она. — Вы тоже будьте скромны и не говорите никому о моем замужестве с Васькой Филином. Я имею намерение быть опять в русской стороне, так неужели вы думаете, мне приятно будет признать себя женой Филина и убийцей целого семейства станичного атамана?…

Я замолчал, и мы уснули.

На другой день, утром, я проснулся довольно рано. Ганя была уже на ногах и приготовляла завтрак. Подхолюзый сидел на лавке, против самой печи и довольно хмуро посматривал на пылавший огонь и на кипевший с чем-то небольшой медный котелочек. Все мы находились в каком-то неловком положении. Ганя, вероятно, расстроенная накануне своими страшными воспоминаниями, быстро и молча двигалась из угла в угол маленькой сакли, передвигая с места на место попадавшиеся на пути вещи без всякой видимой на то причины. Подхолюзый также молча, но как-то свирепо следил за ней своими полупьяными глазами.

«Верно, между ними была гроза, — подумал я, — или это упорное затишье служит лишь предвестником грозы?»

Однако ни то ни другое мне не пришлось бы по сердцу…

Я сел в самый отдаленный угол сакли, расположенный со стороны двери, измеряя глазами расстояние, чтобы в случае надобности можно было задать стрекача.

— Так что же, Подхолюзый, ты так и не позволишь отдать твоих старых чадровых шароваров и ситцевой рубашки? — спросила Ганя, остановившись против нахмуренно сидевшего Подхолюзого.

— Да отдай хоть новую пару, коли он так взмилился тебе… Али уж по нутру больно пришелся! — зарычал Подхолюзый хриплым, похмельным голосом, сердито взглянув на меня.

«Ну вот, так и есть, — подумал я, — все это из-за меня. Подхолюзый, как видно, ужасно ревнив. Мне нужно быть с Ганей осторожнее».

— Тебе сказать ничего нельзя, Подхолюзый! — прервала его Ганя, презрительно покачивая головой. — Ну, можно ли так говорить про несчастного ребенка? Ты посмотри на него — похож ли он на человека-то?

Подхолюзый исподобья взглянул на меня и, как бы уверившись, что я действительно вовсе не похож на человека, сказал:

— Да мне-то что, Ганя? Отдай ему что знаешь. Ведь я не препятствую тебе. А что я, сиречь, теперь немного не в духе-то, так ты ведь и сама видела, как мы, значит, вчера с Филькой Сухопарым подгуляли… Тебе бы и самой, Ганя, следовало бы принять это в резон.

— Так что же водки, что ли, принести тебе? — спросила Ганя.

— Вот что называется хорошая-то жена! Сама догадывается, что нужно для похмельного человека, — сказал Подхолюзый с веселой и беспредельно самодовольной улыбкой… — Ей-богу, Ганя, — добавил он, — если бы ты не грустила да не кручинила меня… ну вот ты бы, кажись, не жена была мне, а настоящий бес или святой дух какой.

Ганя молча подбросила в мой угол назначенное мне белье, взяла жестяную солдатскую манерку и пошла за водкой.

— Переоденься, земляк, пока жены нет в сакле, — сказал мне Подхолюзый тоном совершенно успокоенного человека.

Скоро Ганя пришла с водкой, и мы все втроем сели за завтрак.

— Ты бы вот что, Ганя, — сказал Подхолюзый после трех выпитых им стаканчиков водки, — ты бы поискала каких-нибудь стареньких башмачков для парня-то. Ведь у него на ногах-то ничего нет, а ему придется ходить по скошенной траве за баранами-то.

Ганя молча сняла со своих ног почти новенькие башмаки и подбросила их мне.

— Если не будут малы, то возьмите их себе, — сказала она мне, разрывая какую-то тряпку мне на портянки.

— Разве похуже этих нет у тебя? — спросил Подхолюзый, с сожалением посматривая на новенькие башмаки Гани, которые я, во избежание решительного протеста со стороны Подхолюзого, торопливо напяливал на свои ноги.

— Эти очень велики были мне, потому я и отдала их, — сказала Ганя.

Подхолюзый что-то промычал, крякнул, но ничего не ответил.

Минут через пять мы с Подхолюзым уже шли между огромных чинар и дикого грушевника, отягощенного обильными плодами.

Густой лес, по которому мы шли, весело шумел и отряхивал с себя ночную росу, покачиваемый легким утренним ветерком. Золотые лучи восходящего солнца ярко блестели, переливаясь и дробясь в изумрудной зелени роскошной растительности, осыпанной, как бриллиантами, ночной росой. Миллионы разнородных пернатых, расправив свои крылышки от ночного бездействия, весело порхали с ветки на ветку и щебетали на разные лады, приветствуя восход лучезарного солнца. Спутник мой был так же весел, как и все окружающее нас: прекрасное утро, ласковые слова Гани и, сверх всего, пять или шесть стаканчиков водки, видимо, подействовали на него довольно благотворно.

Заметив это восторженное самодовольство моего спутника, который, если можно так выразиться, весь смеялся, начиная от головы до самых пят, я задумал воспользоваться этим благоприятным случаем и порасспросить его кое о чем.

— А что, господин Подхолюзый, — спросил я, перебивая его веселый напев какой-то залихватской песни, — верно, этот вчерашний начальник Гассан, между нами будь сказано, не очень-то хороший человек?…

Подхолюзый, прервав свою песню, посмотрел на меня как-то искоса, но не лукаво и не злобно, что, конечно, немного ободрило меня.

— Начальник Гассан?… — спросил он, крякнув многозначительно. — Это просто-напросто аспид, а не человек.

— Стало быть, он очень нехорош? — повторил я свой вопрос.

— Ну одно слово — аспид, и больше ничего! — пояснил Подхолюзый. — Этот сатаниил, Гассан, много наших христианских душ загубил — так, ни за что ни про что, — добавил он после довольно продолжительной паузы.

— Кто же он такой: русский или магометанин? — спросил я.

— Прежде был русский солдат, в артиллерии служили фиреверткином, а теперь сделался самым заклятым Магомедом… Ух, да и куражится же он теперь над нашим братом, православным. Убить ему теперича одного или двоих из нашего брата — то есть плюнуть, да и только. Раз он какую штуку сочинил: к нам, видишь ли ты, перебежали