Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

скорую руку сколоченных из тонких прутьев и покрытых сеном, шалашей. В стороне от них, у самой речки, была вырыта в земле печь со вмазанными в нее двумя огромными медными котлами. Повыше шалашей и отдельно от них стояла небольшая палатка. К этой-то палатке и повел меня Подхолюзый, чтобы представить меня пред светлые очи какому-то начальнику.

— А что, Подхолюзый, этот начальник не такой ли сердитый, как и Гассан? — спросил я.

— Лицом-то не такой, а карахтером и, значит, ндравом такой же треанафемый Магомед, если только не почище, — сказал Подхолюзый почти шепотом.

— Неужели и этот такой же? — с ужасом спросил я.

— И тот и другой сплетен с чертом на одну колодку, — добавил он, выразительно махнув рукой.

Подходя ближе к начальнической палатке, я увидел около дверей ее лежащего на разостланной бурке какого-то совершенно нагого субъекта. Другой субъект ерзал около него на коленях и натирал все тело первого огромным куском курдючного сала.

— Кто это, голый-то? — спросил я у Подхолюзого.

— А это начальник-то и есть, — ответил он.

— Что же это он делает?

— Натирается курдючным салом и греется на солнце. Это, говорят, очень пользительно, — пояснил мне Подхолюзый.

— А другой-то кто?

— Это солдат, здешний кашевар.

Разговаривая таким образом, мы подошли к начальнической палатке. Подхолюзый снял свою лохматую папаху, вытянулся в сторону и пробормотал скороговоркой, как индийский петух:

— Здраю желаю, ваше бродие!

«Ого, — подумал я, — и здесь требуется дисциплина», — и взглянул на Подхолюзого.

— Уж больно любит он, чтобы его так величали, — шепнул мне Подхолюзый, плутовски подмигивая глазом на начальника.

— Ты что, Подхолюзый? — спросил начальник, выслушав любимое им приветствие и приподнявшись на локти, как кошка, собирающаяся сделать скачок на крысу.

— Да вот, ваше бродие, Гассан прислал вам новичка-рабочего, — отвечал Подхолюзый, не переменяя своей насмешливо-почтительной позы…

Начальник взглянул на меня.

— Рабочего? Да разве это рабочий? — сказал он, презрительно окидывая меня глазами. — Пускай он с этой дрянью сам валандается, а мне такой дохлятины девать некуда. Этот не работник будет здесь, а дармоед.

— Как угодно-с… Так приказал Гассан, — смиренно проговорил Подхолюзый.

— Что мне твой Гассан? — загорячился начальник, порывисто ворочаясь во все стороны под усердной рукой кашевара, смазывавшего начальнические члены. — Что мне твой Гассан? Я сам казак Абдулка и такой же мусульманин, как и он. Стало быть, твой Гассан не указчик мне. Разве я не такой же начальник? — вскочив на четвереньки, обратился он к Подхолюзому.

— Оно, знамо, что вы такой же начальник, ваше бродие, — подтвердил тот.

— Ну так что же он присылает мне этого ободранного хорька? Куда я дену его? Что он может делать здесь?… Ты что умеешь делать? — спросил он меня, повернувшись всем туловищем в мою сторону.

— Я не знаю, что вы прикажете мне, господин Абдулка, — сказал я, трепеща под его сердитым взглядом.

— Косить траву умеешь?

— Нет, не умею, но могу выучиться, — сказал я, надеясь сколько-нибудь смягчить его негодование.

— А если косу сломаешь, заплатишь мне за нее?

— Заплачу, — бессознательно проговорил я.

— Заплачу, — передразнил он меня, сделав плачевную физиономию. — Это видно и по тебе, что у тебя много непочатых сотен заплатить мне за косу.

— Баранов пасти можешь? — снова спросил он меня после некоторого молчания.

— Могу, — сказал я самоуверенно.

— А если коза убежит от тебя — догнать можешь ее?

— Могу, — сказал я.

Абдулка встал, взял тоненькую палочку, вырвал у Подхолюзого мохнатую шапку, поддел ее на эту палочку и подал мне в руки.

— На вот тебе этот значок и беги, как можно шибче, вот на этот курганчик и оттуда обратно сюда, к палатке. Я посмотрю, как ты бегаешь: можешь ли ты догнать козу или нет.

Как ни смешна была моя роль, но я, чтобы не прогневать моего нового начальника, взял палочку с шапкой Подхолюзого и, не дожидаясь вторичного приказания, пустился бежать стремглав к указанному курганчику. Хотя до меты для моего бега было довольно далеко и бежать нужно было в гору, но я, желая доказать моему повелителю, что никакая коза уйти от меня не может, летел с быстротой молнии. Добежав до назначенной мне меты и повернув обратно, мне пришлось бежать под гору, и я вздумал отличиться быстротой своих ног. Я летел, как ветер бурный, желая заслужить одобрение начальника Абдулки. Но когда я приблизился шагов на пятьдесят к палатке, вдруг от нее грянул ружейный выстрел и около самого моего уха с визгом пролетела свинцовая пуля, сорвав с моей палочки шапку Подхолюзого. Я дал скачок в сторону и остолбенел от страха и ужаса.

— Ха-ха-ха!.. Струсил! — сказал Абдулка, покатываясь со смеху. — Хорошо, что не заорал, а то я бы тебе всыпал штук полтораста горячих плетей в спину, да и отослал бы обратно к Гассану. Ну, бери шапку-то да иди сюда! Что ты, окоченел, что ли!

Я поднял шапку Подхолюзого и подошел к палатке.

— Ну уж черт с тобой, оставайся у меня пасти баранов. Баклан! — обратился Абдулка к кашевару. — Накорми этого хорька-то да крикни Мосла, чтоб он пригнал сюда баранов и сдал бы их по счету вот этому разгильдяю, а он пусть идет косить траву.

Часа через полтора Мосол пригнал баранов, и я вступил в новую должность. Затем после незатейливого, но довольно сытного обеда, состоящего из просяного хлеба и куска холодной говядины, я отправился с баранами на пастбище.

«Хорошо, — думалось мне, — что я так дешево отделался от своих жестоких соотечественников». При этом я не мог не поблагодарить судьбу и тех горцев, которые обобрали меня донага. В противном случае, я мог бы послужить сильным соблазном алчному и кровожадному Гассану, и мне ни в каком случае несдобровать бы…

Рассуждая таким образом, среди диких гор, в сообществе коз и баранов, удаленный от мира коварств и преступлений почти под самые облака, я был совершенно доволен своим одиночеством. Бессловесные подчиненные мои мирно паслись на тучном лугу. В окружающей меня природе было тихо и безмятежно, что не замедлило сообщиться и мне. Мной овладело тихое, безмятежное чувство — чувство, много похожее на апатию ко всем житейским треволнениям. Испив чашу людской тирании и удаленный теперь от них под самые облака, где так тихо и величаво-торжественно, где так весело, вольно и просторно — истинно, я в этот момент был совершенно счастлив. Но увы! Несовершенно счастье земнородного смертного: приближался вечер, и я должен был возвратиться в становище, где, поужинав вместе с солдатами, буду бодрствовать всю ночь около своего стада, тогда как другие будут спокойно спать в своих шалашах.

Трудно было одинокому проводить