Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— Эге, да ты, верно, не пробовал еще гассановой плети, что не хочешь отвечать своему ближайшему начальнику? Что ты скажешь на это, разгильдяй беспардонный, — сказав это, он схватил меня за руку, и ременная плеть его с быстротой молнии запрыгала по моей обнаженной голове, по лицу и по шее. Поощряемый ловкими ударами плети, я с быстротой дикой серны забегал вприпрыжку около туловища моего нового начальника.

Наконец, после продолжительного упражнения плетью Гассан в заключение дал мне такого пинка ногой под брюхо, что я тут же растянулся на земле. Затем, не дав мне опомниться, он подошел ко мне и наступил ногой на грудь.

— Ответишь ли ты теперь, пархатый оборвыш, под чье начальство прислали тебя? Ну! Зарежу, если не будешь отвечать, — ревел разъяренный Гассан, топая ногой по моей груди и хватаясь за ручку своего кинжала.

— Извините, простите, господин Гассан. Теперь я чувствую, что прислан под ваше начальство — ваша плеть сейчас это доказала мне как нельзя лучше, — сказал я, заливаясь горькими слезами.

— Вот так-то и лучше, — сказал самодовольно Гассан, снимая с моей груди ногу. — У меня, брат, будешь ходить по струнке… а то, на-ка, вздернул свой гяурский нос да и говорить не хочет! «Спроси, слышь, моего провожатого!» Вставай, — сказал он, толкая меня ногами. — Не хочешь ли притвориться, что ты не можешь встать, избит, мол, больно. Смотри, ведь лекарство-то у меня еще в руках, — добавил он, помахивая плетью по воздуху…

Увидев его ободрительные меры совершенно готовыми к восстановлению моей бодрости, я, как ни трудно было мне, поторопился встать и отскочить в сторону.

Сбежавшаяся на мои вопли толпа, человек в семь или восемь пьяных солдат и солдаток, громко захохотала над моим поспешным прыжком.

— Подхолюзый! — обратился Гассан к одному из стоявших тут пьяных солдат. — Возьми этого пискуна в свою саклю да накорми его чем-нибудь. Пускай все-таки знает, что где начальнический гнев, там и милость.

Гассан и сопровождавший меня старик-горец собрались было идти в аул Ведень.

— Нехай он идет в мою хату, — сказала какая-то грудастая лепеха-хохлушка с масляными глазами, лениво отчеканивая каждое слово. — У мине всего вдоволь наварено и напечено, хвате з ниго.

— Ишь у тебя зубы-то разгорелись на молоденького-то… Мужа-то проводила в шамилевский лагерь, да нехай, слышь, идет молоденький новичок в ее хату, — подтрунил Гассан над добродушием лепехи-хохлушки.

Толпа опять расхохоталась во все горло.

— Ну, пойдем, земляк, — сказал мне Подхолюзый. — У меня тоже найдется чем накормить тебя.

Я уже собрался было идти, как вдруг из толпы отделилась одна мертвецки пьяная женщина и, покачиваясь из стороны в сторону, бросилась ко мне и схватила меня за шиворот.

— Батюшки мои, родимые мои, помогите мне задержать и отдать под караул этого вора-разбойника! — вопила пьяная женщина, немилосердно царапая ногтями мое лицо. — Он убил, ограбил моего мужа, — продолжала она. — Вот его, моего родименького, рубашечка и шароварчики на этом душегубце. Я их из тысячи узнаю… завсегда узнаю… ей-ей узнаю.

«Только еще этого недоставало», — с грустью подумал я, защищаясь от ногтей этой пьяной тигрицы.

Подхолюзый бросился к нам, оттолкнул от меня пьяную женщину и схватил меня за горло.

— Говори… откуда ты взял эту рубашку с шароварами? — заревел он, поднося свой огромный кулак к моему носу, как бы желая этим вразумить мне его могучую полновесность.

Я хрипя и задыхаясь от руки, сдавившей мое горло, не мог произнести ни одного слова.

— Говори, анафема, а не то убью! — продолжал Подхолюзый, еще сильнее сдавливая мне горло и немилосердно тыкая кулаком под нос.

— Да отпусти ему горло-то. Ты видишь, он побагровел, как же он будет отвечать-то тебе, когда ему и дышать-то нельзя, — сказала одна из толпы женщин.

— Ну, говори теперь, треклятое семя, — сказал Подхолюзый, ослабляя свою руку.

Я рассказал ему, что рубашку и шаровары подарил мне Курский, и что он и Сенька очень подружились со мной и кормили меня во все пребывание мое в шамилевском лагере.

— Врет он, врет! — истерически кричала пьяная женщина, которая была не кто иная, как жена доброго и великодушного Курского. Души его, Подхолюзый, он убил и обобрал моего муженька родименького, — продолжала она, порываясь еще провести несколько борозд своими ногтями по моей и без того уже сплошь изборожденной физиономии.

— Ну да, убил, — передразнил Подхолюзый жену Курского, грубо отталкивая ее от меня. — Ты поди-ка, резни еще стаканчика три, так авось не успокоишься ли немного.

Окружающая толпа опять захохотала над остротой Подхолюзого.

— Пойдем, земляк, в мою саклю, — уже ласково обратился ко мне Подхолюзый. — С этим пьяным бабьем только шкандал один, прости ты меня, Господи…

Подхолюзый сердито плюнул в сторону.

— Пойдем, — повторил он, — угощу чем Бог послал, а за обиду извини, земляк. Я уж больно сам-то люблю этого Курского, да и случаев-то этаких у нас много творится, потому я и поддался россказням этой пьяной бабы.

Мы ушли.

«Однако, сторонка хороша, — подумал я, идя к сакле Подхолюзого. — Уж если из-за рубашки с шароварами бывают частые убийства, как говорил сам Подхолюзый, то в общем утешительного еще меньше», — и мне сдавило грудь невыразимой тоской и отчаянием.

Наконец мы подошли к сакле Подхолюзого.

Подхолюзый, как оказалось, тоже был женат на бежавшей в горы от мужа линейной казачке. Сакля его не представляла ничего особенного от прочих саклей его соотечественников. Она была также мала и неказиста, с такой же плоской земляной крышей и с маленьким навесом над дверями, поддерживаемым тремя тоненькими деревянными столбиками.

Жена его с первого же взгляда показалась мне выходящей из ряда всех женщин, обитательниц этой слободки; Ганя, как назвал ее Подхолюзый при нашем приходе в саклю, была очень молодая женщина высокого роста с чрезвычайно стройной и грациозной талией, с высокой роскошной грудью, с белым, как снег, овальным лицом и с черными большими бархатными глазами, опушенными длинными черными же ресницами. Ее черные густые волосы пышной волной выбивались из чохто и рассыпались по ее грациозному стану до самой поясницы.

Надо заметить, что русские женщины, проживающие в русско-шамилевской слободке, по приказанию Шамиля, ходили в азиатской одежде, состоящей из красных шаровар, цветной рубашки, такого же бешмета и головного чохто.

Все движения Гани были гибки, быстры, пластичны, но неторопливы. Когда мы вошли в саклю, Ганя сидела у окна и читала какую-то книгу, но, увидев нас, она быстро закрыла ее, положив за образа, встала и пошла к нам навстречу.

— Боже мой! — вскричала она, с ужасом всплескивая руками. — Где это ты взял этого несчастного, Подхолюзый? — спросила Ганя своим нежно-музыкальным