Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

от тебя; мысль эта — провозгласить тебя имамом всего Дагестана, а самому сделаться князем Дагестанским. Но если уж не случилось так, то делать нечего, пусть достойное достойному да воздастся… Я тебе, брат мой, Кебид, не завидую и не ропщу, — сказал Шамиль притворно завистливым тоном, обращаясь к своему другу. — Оно, конечно, приятнее быть князем Дагестанским, и ежели старшим муллой (попом), но против предопределения ничего не сделаешь: ты достоин того и будешь князем, а из дружбы к тебе останусь доволен и тем, чем сделали меня.

После этих слов грозное выражение лица Кебида смягчилось и он, с какой-то братской любовью взглянув на Шамиля, произнес:

— Брат! — сказал он умильным голосом, протягивая Шамилю обе руки. — Брат, я тебя всегда знал за истинного и искреннего друга, каковым ты и оказываешься теперь… Не ропщи, брат. Твоя и моя власть — власть общая и нераздельная. Ты теперь имам, я со временем буду князь; но пусть всякий знает, что Шамиль и Кебид-Магома — одно существо и одно сердце. Управляй внутренними делами по своему усмотрению, а врагов отражать я беру на себя, — сказав это, Кебид встал и начал прощаться.

Шамиль с чувством братской любви обнял своего простодушного друга и, провожая его, сказал:

— Куда теперь прострется грозная рука твоя, брат?

— Будущему князю нужна жена-княгиня, — сказал, смеясь, Кебид. — В Казикумыках, у Агалар-хана, есть молодая княжна, так я сейчас отправлюсь и сделаю нападение на ханский дворец, княжну возьму в плен вместе с ее приданым и женюсь на ней. Это будет будущая княгиня Дагестанская, — сказал он шутя, пожимая в последний раз руку Шамиля.

Кебид-Магома уехал.

— Хвала великому пророку, — сказали Шамиль и трое его советников, провожая глазами удалявшегося Кебида. Затем они подняли и растопырили свои ладони, прочитали шепотом благодарственную молитву о благополучном исходе дела и благоговейно размазали ее по своим бородам.

— Храбр Кебид, но прост и наивен, — сказал Темиз-хан-кади по окончании молитвы, с усмешкой смотря вслед скакавшему во весь карьер Кебиду.

— Прост, наивен, но храбр, как лев, а мне такой-то именно человек в настоящее время и нужен, — заключил серьезно Шамиль, удаляясь в свою саклю.

* * *

Однако Кебид-Магома, хотя и шутя, говорил о казикумыкской княжне, но он исполнил свое обещание в точности. Он действительно напал на ханский дворец, разбил его и взял княжну в плен со всем ее и ханским имуществом. Возвратившись в горы, он, как и обещал, женился на ней и засел в своем родном ауле Телетли, не выезжая никуда, в ожидании княжеского титула.

При настоящем благоприятном положении дел Шамиля ему только того и нужно было, чтобы Кебид присмирел и распустил свою многочисленную шайку мюридов. Этим временем бездеятельности Кебида Шамиль рассчитывал стушевать несколько популярность и веское влияние его на горцев, а распущенных, мало-мальски влиятельных мюридов Кебида завербовать к себе в телохранители.

Действительно, Кебид-Магома, наслаждаясь брачной жизнью с молодой красавицей-княжной, бездействовал; военные действия на время прекратились.

Между тем проповеди Шамиля не умолкали. Они в удвоенном, в утроенном количестве разносились по разным местам собравшимися около Шамиля дервишами.

Чечня, аул за аулом, стала переходить во власть Шамиля, который для большего поощрения чеченцев обещал им переселиться из Ахульго в Чечню и основать там свою резиденцию.

Проектируя таким образом свои будущие действия, Шамиль и не подозревал, что русские, узнав о постоянном укрепленном гнезде его, выступили с большим количеством войска и атаковали Ахульго со всех четырех сторон. Это было в 1839 году.

Аул Ахульго лепится на бесплодной меловой горе, у подножия которой между страшными, отвесными обрывами клокочет и пенится большая и чрезвычайно бурная река Койсу. Аул Ахульго, цепляясь одной стороной к крутому меловому скату, издали казался каким-то одним сплошным волшебным замком, окруженным со всех сторон шпицеобразными высокими горами, как заколдованными баснословными богатырями, бдительно охраняющими вверенное им сокровище. Внизу, волнообразно изгибаясь и ныряя между гранитными обрывами, ревела и клокотала, как разъяренный Змей Горыныч, река Койсу.

Принимая в соображение всю эту местность, казалось бы, нет никакого приступа к Шамилю и Ахульго мог считаться непобедимым. Но опытное в боях русское начальство нашло и ход, и приступ к нему, и, окружив его со всех четырех сторон, началась энергичная блокада.

Шамиль после энергичной, но безуспешной попытки отразить неприятеля вспомнил о своем храбром и детски-простодушном друге Кебид-Магоме. Он написал довольно длинное письмо, переполненное различными вычурными похвалами о достоинствах Кебида и самыми горячими уверениями в своей к нему дружбе. Письмо это он послал с лазутчиком к Кебиду, прося его, между прочим, чтобы он немедленно же собрал большое количество войска и пришел бы к нему в Ахульго на выручку. Но Кебид, не получивший до сих пор обещанного ему княжеского титула, несмотря даже на то, что он женат был на княжне, притворился больным и не поехал выручать своего друга…

— Будущий князь Дагестанский защитит и выручит из беды имама, а Кебид-Магома устал уже в боевой жизни и защищать чужую власть ему нет надобности, — сказал Кебид шамилевскому лазутчику.

Шамиль был в отчаянии, русские войска теснили его с каждым днем все сильнее и сильнее. Он уже несколько раз пробовал пробиться сквозь ряды русского войска и бежать подальше в горы, но и это не удалось ему. Тогда он, видя свою безвыходность и то, что не сегодня завтра он должен будет сдаться пленником или, что еще хуже, его могут взять приступом, послал Енуса и Темиз-хан-кади к русскому начальству с предложением мира. Русское начальство приняло это предложение, но в удостоверение искренности потребовало от него аманата. Шамиль, недолго думая, послал в русский лагерь старшего своего сына, Джемаладдина, с тем, однако, чтобы русское войско, приняв его, немедленно же сняло атаку и очистило ему дорогу для отступления в горы, что он немедленно же и исполнил. Но только лишь Шамиль выбрался на открытое место, где пути к отступлению для него были свободны, как обратился к Енусу и Темиз-хану-кади со следующими словами:

— Я с нечестивым гяуром не мирился, залога никакого ему не давал, что же касается до старшего сына моего, Джамаладдина, то он сегодня умер, мы с душевным прискорбием похоронили его. Теперь прочтем над ним заупокойную молитву и снова начнем перестрелку с гяуром.

Сказав это, Шамиль воздел руки свои к небу; последовали его примеру и все приближенные мюриды. Прочитав над своими ладонями заупокойную молитву по Джамаладдину и размазав ее по бороде, Шамиль первый прицелился и выстрелил в ряды русского войска.