Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Шишка и говорит мне: «Вот этот дом должен быть попов, потому вон и лампада горит перед образами». — «Что же, — я говорю, — мы должны теперь делать?» — «Ты стой здесь, — говорит мне Шишка, — а я пойду постучусь к попу и буду просить его пожаловать к станичному атаману со святыми дарами. Ведь мы с тобой других казачьих имен здесь никаких не знаем, а станичный атаман есть в каждой станице, стало быть, на него сослаться легче всего». — «Да, кстати, — я говорю, — мы и попа-то залучим вместе со святыми дарами. Мы, — я говорю, — с тобой, Шишка, на дороге исповедуемся и причастимся. Я уж давно, — я говорю, — не причащался: страх как хочется». — «Ладно», — говорит Шишка и пошел к дому, а я остался у церкви. Через несколько времени смотрю: у попа в доме зажгли огонь, а еще минут через пять Шишка и поп показались на маленьком крылечке.

«Ну, — думаю про себя, — дело, значит, на ладах».

Я подошел к ним и, недолго думая, бросился сзади на попа, чтобы, значит, завязать ему рот. Как он, братец ты мой, повернется ко мне, да-а ка-а-к ша-арахнет меня прямо в переносицу, так я раз десять перевернулся кубарем и скатился в какую-то яму. Шишка видит, что дело-то пошло неладно, бросился бежать от попа-то. Побежал да прямо в яму, значит, ко мне и врюхался.

«Молчи, — я говорю, — Шишка, нас нескоро найдут здесь. Яма-то довольно глубокая, а туман вон какой густой, что за три шага не распознаешь и жены своей».

А поп-то, братец ты мой, орет благим матом: «Караул, воры, разбойники!». Вдруг слышим мы с Шишкой: за станицей поднялась ружейная пальба.

«Это, — я говорю, — верно, лупцуют наших». — «Да, наших, должно быть», — говорит Шишка. «Что, — я говорю, — будем делать? Пропали». — «Погоди, — говорит Шишка, — казаки-то убегут за станицу, где раздаются выстрелы, а мы тем временем проберемся через огороды — да и марш подальше в лес».

Так и случилось. Сначала казаки сбежались к попу, а как услыхали выстрелы за станицей, все бросились бежать туда. В это время мы выскочили из ямы, перебежали через огороды, пробрались в густой лес и залегли в скрытом месте. На третий день после этого мы с Шишкой вдвоем пришли в слободку едва живые с голоду, а о восьмерых товарищах наших — и до сих пор не знаем, что случилось с ними.

— А поп-то больно причастил тебя? — спросил кто-то из слушателей рассказчика.

— Да так больно, что и до сих пор этак к ненастью болит переносица-то.

Все захохотали.

— Что же, женатые-то наградили вас чем-нибудь? — спросил слушатель.

— По два целковых дали, да по манерке водки.

— Что же так мало? Ведь они обещали по десяти.

— Да, ежели бы мы привели попа, так оно действительно, а то ведь ты слышал, что неудача.

Слушатели начали смеяться и подтрунивать над рассказчиком по поводу того, как чувствительно причастил его поп.

Я не дождался окончания их беседы и ушел к своим баранам.

Однажды среди глубокой и безмолвной ночи вдруг я услышал долетавший до меня чей-то тихий разговор. Я, уклонившись немного от своего караульного поста, начал прислушиваться: полушепот происходил за небольшой копной сена.

— Ты, значит, послезавтра будешь в русской крепости? — слышался осторожный голос из-за копны.

— Да, если Бог поможет перебраться через Чечню, — отвечал другой голос так же осторожно, как и первый. — Да пойдем, брат, вместе… Двоим-то как-то веселее, — убеждал этот последний.

— Нет, я не пойду… Ты беги теперь один. Я дюже напроказничал — боязно.

— А как были бы рады твои домашние-то, — сказал вкрадчивым голосом собравшийся бежать солдатик.

— Я бы и рад был, да вот нельзя… Только ты будь другом, братуха, передай вот это письмо моей жене, да скажи ей, чтобы она насчет верности-то не очень-то тово… Чтобы у ней, значит, были дети. Скажи, что я в претензии или что-нибудь такое — ни-ни. Мне, быть может, придется пробыть здесь долго. Быть может, только под старость попаду на родимую-то сторонку, а состарившись в этой проклятой стороне, уж какой я буду работник. Мне тогда, хоша, значит, и незаконные дети, а все же будут кормильцами. Так ты и скажи ей: пусть она не тово… пусть рожает… А насчет того — я ни-ни, — заключил свое завещание солдатик.

Я подошел к копне сена так, чтобы они увидели меня.

— Что тебе здесь нужно? — спросили они оба, грозно вскочив со своих мест.

— Братцы, — сказал я. — Я слышал, что один из вас хочет бежать к русским, так я хотел просить — не возьмет ли он меня с соб…

— А-а-а, так ты подслушивал нас! — сказал один из них, сильно сдавив мне горло, и что-то тяжелое и жесткое ударило мне в голову. В глазах у меня потемнело, и я лишился чувств.

Когда я очнулся, то солдатиков уже не было. Они, вероятно, из опасения, чтобы я не уличил их в замышляемом побеге, быстро скрылись, причинив мне сильную перхоту в горле и отчеканив на голове, над самым лбом, огромную шишку. Минут через пять стало светать, и я погнал своих баранов на пастбище.

На другой день после этого случая было воскресенье, косари не пошли на работу, а запраздновали этот день с утра самым отчаянным пьянством. Мне, по случаю праздника, также разрешено было пасти баранов около самого становища, и я был свидетелем, как беглые солдаты проводят праздничное время.

Русских дезертиров — солдат русско-шамилевской слободки — русскими можно было назвать только по одному наречию. Остальное все, начиная с грязной и рваной черкесской национальной костюмировки до самого бесшабашного, разнузданного варварства, превосходило даже полудикую кровожадность фанатиков-горцев.

В упомянутое нами воскресенье солдаты в своих праздничных черкесках, с кинжалами у поясов разместились на траве кружками, в средине которых в большом изобилии были вино и закуски.

Вскоре все перепились до невероятия, до полного безумия. Там орали во все горло какую-то нескладную песню, сочиненную, вероятно, самими же беглецами, в которой, между прочим, упоминалась вольная волюшка и жизнь казацкая, бесподначальная; тут, едва передвигая пьяными ногами, выделывали вычурные плясы. В других кружках шла бойкая кулачная расправа. А там несколько