Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

— А на эту можно? — спросил я, указывая на постланный вдоль стены небольшой клок сена, именуемый Пипой «кроватью».

— Нет, и на эту нельзя — эта кровать Зюзьки. — Сказав это, Пипа хлопнул дверью и ушел к своему товарищу, Зюзьке, доканчивать вечернюю работу.

Я свернулся и лег на голом земляном полу, около так называемого камина, то есть около того места, где раскладывается Пипой и Зюзькой огонь. Бессонные пастушеские ночи сказались на этот раз в полной своей силе: не успел я прилечь, как уже заснул сном праведника.

Когда я проснулся, то Пипа и Зюзька сидели уже у пылавшего в камине огонька и дружески беседовали, покуривали свои коротенькие носогрейки и с наслаждением поплевывали в сторону.

— Да, братец ты мой, вот какая сила у этого самого Енуса, — говорит Пипа. — Вот что захочет, то и сделает… ни в чем, значит, ему отказу нет у Шамиля. Вот хоть бы намедни Бутаев, солдат, ведь всего-то одного дохлого цыпленка украл, а ведь его убили за этого цыпленка. Поди-ка у нашего Енуса выкуси. Убить тебя или меня — черта с два даст он, хоть бы мы с тобой украли их сотню или тыщу…

— Что и говорить — сила, значит, в этом самом Енусе, — подтвердил Зюзька.

Рассуждая таким образом о чрезвычайной силе Енуса пред Шамилем, батраки и не заметили, как дверь в нашу конуру отворилась и на пороге показалась молодая, чрезвычайно красивая женщина с объемистым горшком в руках. На ней была ослепительной белизны рубашка, нанковые полосатые шаровары; стройную и гибкую ее талию стягивал синий бешмет с серебряными застежками, на голове сверх чохто был небрежно накинут белый чадровый платок; ее маленькая, почти детская ножка была щегольски обтянута в желтые козловые чувяки, сверх которых были надеты зеленые шагреневые голопятки на высоких подборах.

Она вошла к нам в саклю и, остановившись против меня, обратилась с какими-то словами к Пипе.

— Эта женщина — наша хозяйка, земляк. Енусова вторая жена, Зайнаб, — сказал мне Пипа.

Я встал и принял почтительную позу перед моей красавицей-хозяйкой.

— Не нада, не нада, — сказала она, с улыбкой жестикулируя руками и показывая мне, чтобы я опять сел на свое место. Я повиновался.

— Иван, курсак пропал? — спросила она смеясь, похлопывая ладонью себя по брюху. — На, кушай, — добавила она, садясь напротив меня и подставляя мне горшок с пшеничными галушками и бараниной.

Я не заставил долго упрашивать себя. Незамысловатое, но довольно вкусное и питательное блюдо, без сомнения, приготовленное самой красавицей Зайнаб, сильно защекотало мой аппетит, и я принялся с необычайной ловкостью и проворством уничтожать все находящееся во внутренности горшка, принесенного Зайнаб.

Зайнаб с напряженным вниманием смотрела на мою расправу с ее кулинарным произведением и добродушно подсмеивалась над моей рьяной энергией.

Покончив с галушками и бараниной, я, передавая хозяйке пустой горшок, хотел в знак благодарности поцеловать ее руку.

— Ай, ай, ай, нилза, нилза! — закричала она, вся вспыхнув, как зарево. Прошла минута — и на ее лице снова заиграла веселая улыбка.

— Иван — хороша баранчук, — сказала она, игриво похлопывая меня по плечу и сверкая своими черными с поволокой глазами.

Я извинился перед ней через Пипу за посягательство поцеловать ее руку, оправдывая это тем, что у нас в России такой поцелуй не считается предосудительным.

— Ай, нилза, нилза, — повторила она, выходя из нашей сакли.

— Несдобровать тебе здесь, земляк, — сказал Пипа, когда ушла от нас хозяйка.

— Почему? — спросил я.

— Потому, как я вижу, ты уж больно ласков к женщинам-то, а здесь, брат, не любят этого. Здесь за это как раз голова с плеч долой… Вот недавно одного нашего солдатика убили только за то, что он похвастался своей хозяйке заработанными им деньгами, показывая ей их на своей ладони, а она, стерва этакая, пошла да и нажаловалась своему мужу: «Наш солдат, — говорит, — предлагал мне деньги за мои ласки». Муж-то ейный вывел солдатика-то за крепостной вал, да и убил его. Ведь здесь, брат, за это суда-то никакого — и лупцуй сколько влезет, да и баста. Мы, брат, русские, ценимся здесь дешевле всякой твари. А ты еще вздумал вводить здесь русские обычаи. Вот она пойдет да и скажет Енусу, что, мол, вот так и так, хотел, мол, поцеловать мне руку: тогда помяни ты мое слово, что нам с Зюзькой придется убирать твое туловище.

— Да и что за манера целовать руку паршивой азиатке? Ну, другое дело, коли бы она была барыня или что-нибудь такое… А то одно слово — азиатка, — наставительно сказал Зюзька.

— Какая, черт, она азиатка, — сказал Пипа с негодованием, — ведь она пленная еврейка, принявшая магометанскую веру. Ее ведь только за красоту Енус и взял за муж-то.

Я, признаться, очень струсил от своей неуместной выходки и могущих от этого произойти последствий. Я не спал почти всю эту ночь, ворочаясь с боку на бок и представляя себе на завтрашний день расправу со мной Енуса.

Однако, благодаря Богу, день пришел, а со мной не случилось ничего ужасного. Утром та же красавица Зайнаб в сопровождении какой-то атлетического сложения караваш (чернорабочая служанка) принесла к нам в саклю два горшка горячих кукурузных галушек с куском курдючного сала. А вечером этого дня я сопровождал мою красавицу-хозяйку с фонарем в руках в хлев и светил ей все время, пока она доила буйволиц.

Что случилось с Зайнаб во время доения буйволиц, я ничего не видел, только вдруг она тихонько ахнула и быстро выпрямилась во весь рост.

— Поди сюда, Иван, — сказала она мне, делая своими пурпуровыми, как спелые вишни, губками плачевную гримасу.

Я пошел было к ней с фонарем в руках.

— Нет, Иван, чирак (свет) не надо, — сказала она голосом, в котором слышалась тоскливая жалоба.

Я поставил фонарь на порог входной двери и подошел к страждущей чем-то Зайнаб.

— Вот тут гамаш (буйволица), уруби моя (ударила меня), — сказала она, указывая мне на свои полные и роскошные груди.

Я начал изъявлять ей мое сердечное сочувствие мало-мальски удобопонятными для нее словами и жестами.

— Посмотри, посмотри, Иван, вот тут меня уруби гамаш, — сказала она, взяв мою руку и приложив ее к своей роскошной лебяжьей груди, взволнованной чем-то до трепетного колыхания.

При этом прикосновении вся моя кровь бросилась мне в лицо и в голову: в висках застучало, в